— На выходных академики РАН Валентин Рубаков и Владимир Захаров, одни из самых цитируемых современных российских ученых, уже заявили, что не будут вступать в новую «объединенную» академию наук, если реформа все же будет реализована. Готовы ли вы сейчас сделать подобное заявление?
— Думаю, они сказали это на эмоциях, хотя я их прекрасно понимаю. Я бы не делал таких заявлений, поскольку не считаю, что закон уже прошел. Мы пока боремся и надеемся, что закон не удастся принять. Из-за того что мне нужно сделать небольшую операцию, я не буду присутствовать на заседании в Госдуме, но я послал обращение к депутатам, в котором четко сформулировал, что фактически предложенный закон — это ликвидация Академии наук, созданной Петром Первым, самой мощной академии наук в Европе и, может быть, в мире.
— Законопроект сам ужасен, конечно. Я внимательно его прочитал — он противоречит Гражданскому кодексу и написан в невероятной спешке.
Вообще спешка — это показатель необычайного, я бы сказал, пренебрежения авторами закона интересами науки, интересами граждан, интересами народа.
В Госдуму перед самыми каникулами вносится сырой, непрописанный документ — в абсолютной уверенности, что проскочит. Не знаю, какие клерки его готовили, но в нем кошмарное количество ошибок, нестыковок с действующими нормами. Главный ученый секретарь нашего Петербургского центра РАН профессор Григорий Двас нашел в нем еще массу погрешностей — буквально с листа. Печально, что во главе этого «законотворческого процесса» оказались премьер, вице-премьер и министр.
— Вы допускаете, что предлагаемое Агентство по управлению институтами РАН распорядится недвижимостью эффективнее?
– Как я могу это допустить, если у всех перед глазами пример «Оборонсервиса»? Получим какой-нибудь «Академсервис» — вот они и будут соревноваться в эффективности.
– В случае принятия законопроекта ваше любимое детище Академический университет также перейдет под управление министерских чиновников.
– Боюсь, это будет означать одно – полную гибель того дела по подготовке высокообразованных специалистов для экономики знаний XXI века, в которое мы вложили столько сил и которое уже приносит впечатляющие результаты.
— По словам министра, государство увеличило ассигнования на фундаментальную науку примерно в 10 раз. «Публикаций больше не стало — выходит, стоимость публикаций выросла в 10 раз», — заявил он. Есть ли в этих расчетах лукавство?
– Похоже, министр смешал в одну кучу финансирование академических и прикладных учреждений, фонда «Сколково», других институтов развития.
Ответственно, как вице-президент Академии, заявляю: ее финансирование за последние годы практически не увеличилось!
— Где вы будете в понедельник — в Москве на заседании президиума РАН или в Санкт-Петербурге на заседании Петербургского центра Академии наук?
— В Петербурге. Я отложил на день свою небольшую операцию, с тем чтобы провести заседание президиума Центра, чтобы обсудить эту проблему и высказать свою точку зрения. Мероприятие начнется в 12 часов.
— Каких результатов вы ждете от заседания президиума РАН?
— Я думаю, что президиум наконец-то проснется и примет нужные соответствующие решения. Примерно в эти же часы соберется президиум нашего Санкт-Петербургского центра. Полагаю, по духу его резолюция не будет сильно отличаться от моего обращения к депутатам Госдумы. В понедельник также состоится собрание коллектива крупнейшего академического института страны – Физико-технического института имени А. Ф. Иоффе. На вторник намечен митинг сотрудников учреждений Санкт-Петербургского научного центра РАН.
В сложившейся ситуации я придаю большое значение в том числе уличным формам протеста.
— Президент РАН Владимир Фортов уже высказал свое негативное отношение к законопроекту. Может ли он проявить принципиальность и идти до конца?
— В таких случаях я всегда стараюсь не говорить никаких отрицательных вещей, что называется, поживем — увидим. Но я думаю, что нужно проявлять принципиальность сразу в данном случае. Это можно говорить авторам закона: «Чего вы так спешили?» Очень многие проблемы развития науки обсуждались, в том числе в моей программе, когда я баллотировался в президенты. Все это было и в программе Фортова. Что они — эти люди, которые ни в науке, ни в технологиях ничего существенного не сделали, — за нас все хотят решать и думают, что они могут лучше нас понимать проблемы развития науки и научно-технического прогресса?
— Я по «Сколково» всегда высказывал свою позицию: у меня была опубликована большая статья по «Сколково», потому что я знаю историю Кремниевой долины, знаю историю создания Зеленограда и других наших центров. Идеей руководства было, что сопредседателем совета от России должен быть нобелевский лауреат, а в этом случае у них просто не было выбора. Я пошел и дал согласие на это, считая, что самым необходимым и самым важным сегодня в целом для страны является возрождение высокотехнологичного сектора нашей экономики, и в любом шаге, который способствует этому, я готов принимать участие. Я с самого начала четко формулировал, что «Сколково» — это не территория, а идеология того, как в новых политических условиях нужно поощрять стартапы, чтобы они внедряли свои достижения и хорошо на этом зарабатывали. К сожалению, реализация сколковского проекта шла с огромными нарушениями. Я с самого начала настаивал на том, чтобы наш совет был не консультативным, а научно-техническим, и мой сопредседатель профессор Корнберг со мной полностью был согласен. К сожалению, наш совет стал консультативным, и в ответ на все наши резолюции нам заявляли: «Вы консультативный совет». Тем не менее мы четыре раза единодушно отвергали MIT как основной вариант «Сколтеха». У нас есть своя идеология того, как развивать высокотехнологическое образование сегодня. Мы обсуждали это с московским физтехом, новосибирским, в моем академическом университете, с представителями Бауманки... Я обсуждал эти проблемы в том числе и с Владимиром Владимировичем [Путиным], и у нас было много общего в позиции. Попечительский совет играет большую роль, и я дал согласие войти в него, потому что там все же принимаются решения.
Сегодня же я еще подумаю. С Ливановым работать невозможно.
Хотя я прекрасно понимаю следующую вещь: он просто исполнитель чужой воли. И я даже догадываюсь чьей.
— Наверное, неожиданный вопрос, который не совсем связан с наукой и РАН, но все же… Известно, что вы часто ездите в Белоруссию. Почему, на ваш взгляд, в Белоруссии нормальные дороги, а в России — нет?
— У Белоруссии тоже есть свои проблемы, у них нет нефти и газа, и поэтому они все работают. В Белоруссии не только прекрасные дороги, там, между прочим, средняя урожайность зерновых — при ее-то почвах! — 35 центнеров с гектара. А средняя урожайность зерновых в России — хотя мы имеем 8 процентов черноземных или типа черноземных земель в мире — 15–17 центнеров с гектара, в два раза меньше, чем в Белоруссии. В Белоруссии в Гродненской области, где лучше все поставлено, средняя урожайность — 55 центнеров с гектара. Вы едете по Белоруссии — вы не видите ни клочка невозделанных земель.
Есть много причин, по которым я борюсь за возрождение высокотехнологичного сектора экономики.
Одна из них следующая. Когда экономика основана на научных разработках и на высоких технологиях (при этом она может быть и в сырьевых отраслях тоже), она требует другого уровня работников. В этом классе государств просто уровень населения должен быть другим. Мы были (с определенными отступлениями и прочее) высокотехнологичной страной. Средний уровень и образования, и многого другого был выше, чем сегодня.
Мы не можем превратиться в страну, у которой есть труба и ничего больше.
И дороги к этому тоже относятся.
