Цивилизация
Четверо молодых людей — режиссер Гера Дарк (Валерия Гай Германика), продюсер Паша (Ксения Собчак), актриса Маша (Диана Дэлль) и еще один человек, полагающий, что он тоже режиссер (модель Данила Поляков), — приезжают в загородный нежилой дом, чтобы встретить конец света. Сложно придумать более неподходящую компанию для того, чтобы скоротать последние часы в своей жизни.
Собчак играет циничную альфа-самку, зычно ругающуюся матом, Германика — экзальтированную истеричку, Поляков — модного юродивого, а Дэлль — слабоумную пастушку.
Выпив для смелости, герои выкидывают мобильники и сжигают машину. Теперь им остается бродить по опушке, переругиваться и вести нелепые диалоги, поглядывая на таймер с оставшимся временем. Ближе к середине к богеме присоединяется народ в лице местного жителя по имени Овощ (Евгений Цыганов), но к заявленному финалу ему уже совершенно нечего добавить.
«Энтропия» — третий полнометражный фильм молодого режиссера Марии Саакян. На фоне аккуратной социально-поэтической ленты о войне на Кавказе («Маяк») и трогательной драмы о семейной коллизии девушки Эвридики («Это не я») «Энтропия» своим агрессивным претенциозным полоумием вызывает особенно много вопросов. Изначальный посыл фильма, возникший из сценария Григория Матюхина, —
показать убогость и духовную нищету разнообразной пустозвонной кинобогемы.
Формально новый фильм Саакян и выглядит как попытка указать авторскому кино свое скромное место или, по крайней мере, пытается так выглядеть. Как заверила зрителей сама Саакян в одном из интервью,
сейчас самое время переходить от абстрактных личных высказываний к отображению реальной жизни. Реальная жизнь в «Энтропии» — это ее медийные герои, увязшие в своей дурной репутации, как в совокупности отходов жизнедеятельности.
Сцены фильма мешаются с отрывками из телепередач Центрального телевидения, митингов и других эсхатологических видео, в том числе и
проезда кортежа Путина по пустой Москве.
Однако оставаться хладнокровной социальной сатирой у «Энтропии» совершенно не получается. Сюжет здесь двигается по принципу «козла в огороде» (не случайно из всего многообразия фауны перед концом света к героям забредает именно это животное). Для достижения особой достоверности актерам изначально предложили играть самих себя, но идея, ясное дело, пришлась по вкусу не всем. Однако выбрав себе близлежащие амплуа и пытаясь бравурно их утрировать, актеры «Энтропии», осознанно или неосознанно, транслируют зрителю именно свои медийные образы, именно свою репутацию.
Собчак демонстрирует почти порнографическую интеллектуальную беспринципность, Германика — элементарное хабальство, замаскированное под добровольный художественный выбор,
Поляков изображает жертву растиражированного искусства (пленочный Иисус с рыжими разметавшимися кудрями), а Дэлль — полногубую недалекую ультраженственность.
Актеры не играют в кадре, а живут, и в данном случае эти слова нельзя расценить как комплимент.
Фактурные герои «Энтропии» фатальным образом одним своим существованием превращают едкий фильм о раздражающей пустоте артхаусных фильмов в едкое, раздражающее и пустое артхаусное кино.
Даже когда в кадре появляется один нормальный актер, к тому же без шуток играющий русский народ, неизбежно кажется, что это не бог из машины, призванный навести на сцене порядок, а очередная, но уже более изысканная форма издевательства.
В конце концов, без образа народа никакое артхаусное кино жить не может, даже если оно, дословно цитируя героев, «полная жопа».
Несмотря на знакомые лица в кадре, анекдотические диалоги и даже на политически осмысленный танец Собчак с пилами в руках, «Энтропия» производит впечатление довольно мучительное и тягостное. И в этом смысле время от времени возникающие в кадре часы прямо формулируют беззастенчивое желание уже положить этому хоть какой-нибудь скорый конец. По сути, энтропия — мера беспорядка и неопределенности. Беспорядок здесь с каждым кадром возрастает в геометрической прогрессии, символически заканчиваясь цитатой из триеровской «Меланхолии». И все бы ничего, если вышеупомянутый победоносный проезд Путина по Москве не приходился бы на эпилог. Потому что крайне тяжело и неприятно понимать, пусть даже с подачи шутовского артхауса, что если мир и может когда-нибудь благополучно кончиться, то самой энтропии конца и края нет.
