Работа над ошибками
28 февраля США и Израиль совместно атаковали Иран, начав с внезапного устранения его высшего политического руководства. Авиация союзников безраздельно господствовала в иранском небе и бомбила все, что хотела. В ответ на это Иран отвечал масштабными, но не слишком опустошающими ударами по странам Персидского залива.
В какой-то момент американо-израильская стратегия зашла в тупик. Стало не ясно, как бомбардировки могут конвертироваться в победу, а иранцы сумели сбить американский самолет, для спасения экипажа которого потребовалось проводить дорогостоящую десантную операцию. Вдобавок Иран несколько раз атаковал американские базы на Ближнем Востоке и уничтожил немало единиц ценной техники, в том числе самолетов и систем ПВО.
С сугубо военной точки зрения Израиль и США продолжали выигрывать, но это не имело решающего значения, поскольку 8 апреля Трамп неожиданно для всех объявил о перемирии. Условия его были и остаются туманными, но США не добились публично заявленных целей — прекращения иранской ядерной программы и смены режима. Иранцы же продемонстрировали всему миру свою стойкость и решимость сопротивляться США, а также взяли в заложники мировой рынок нефти, де факто перекрыв Ормузский пролив.
Политические последствия этой войны целиком находятся в зоне ответственности Дональда Трампа как президента США, но американские военные подвели свои итоги кампании, названной операцией Epic Fury. Часть их выводов останется закрытой надолго, но о многих из них военные не постеснялись рассказать публично. В частности, генералы поделились друг с другом впечатлениями о войне на симпозиуме Fires, прошедшем в апреле в Оклахоме.
Особого внимания заслуживает выступление бригадного генерала Патрика Костелло, командующего учебным центром Fires Армии США (U.S. Army Fires Center of Excellence).
В нем можно выделить две основные мысли: батареи противоракетной обороны США в войне с Ираном оказались слишком уязвимы, а американские войска в целом оказались не готовы к угрозе иранских дронов.
Как объясняет генерал, современные системы ПВО и ПРО проектировались в 1980-х и 1990-х годах, с учетом существовавших тогда угроз и технологических ограничений. Из-за них радар зенитного ракетного комплекса старались размещать в непосредственной близости от пусковых установок ракет, и только он мог применяться для целеуказания. Потеря радара выводила из строя всю батарею, а вся батарея целиком представляла из себя скученную стоянку хрупкой и дорогой техники.
«Я больше никогда не поставлю в одно место сенсор и ракету. Это просто негодный метод ведения дел», — заявил Костелло.
Средствам ПРО в будущем также потребуется защита от массовых и дешевых дронов.
«Думаю, мы разместим по противодроновому взводу у каждой батареи Patriot, у каждой батареи THAAD, чтобы прикрыть эти сверхценные цели», — продолжил он.
Два эти вывода не покажутся революционными любому человеку, который активно следил за новостями о военных конфликтах последние четыре года. Однако проблема, как считает Костелло, кроется не в малограмотности американских генералов, а в жесткой армейской и политической структуре, а также в устаревшей технике.
Почему американские радары так уязвимы
Радар считался уязвимым элементом зенитного ракетного комплекса с момента появления этого вида оружия. Крупная и хорошо заметная, расположенная всегда на открытой местности, небронированная и уязвимая к повреждениям радиолокационная станция всегда была магнитом для вражеских атак. Ее позицию можно издалека обнаружить по собственному излучению и запустить ракету, которая наводится на его источник. С учетом того, что один радар как правило обслуживает несколько пусковых установок, а без него они не работают, легко представить, какая за ними велась охота, — например, во Вьетнамскую войну.
Советский Союз, столкнувшись в холодную войну с господством США в воздухе, нашел этому несколько решений. Например, ЗРК становились мобильными и постоянно меняли позицию. Операторы действовали из засады, включая радар лишь в последний момент перед стрельбой. Радары прикрывали ложными целями, некоторые из которых могли имитировать и излучение.
Компоненты комплекса соединяли между собой по радиоканалу, чтобы радар, командная машина и пусковые установки не стояли кучно, связанные проводами. Делалась ставка на менее дальнобойные, но более подвижные самоходные комплексы, все компоненты которых размещались на одном шасси и готовы были сорваться с места в любой момент.
Преимущества этих подходов очевидны и многие из них воспроизводили на Западе, не испытывая в этом большой нужды. Например, поставляемый Украине комплекс NASAMS по духу очень «советский». Его компоненты могут быть удалены друг от друга на десятки километров, а ракеты можно размещать на легковых автомобилях. Его радар смонтирован на легковом автоприцепе, и одна батарея может иметь их несколько штук без жесткой привязки к конкретным пусковым установкам, — то есть, выбив один локатор, противник не ослепит весь комплекс.
Тяжелые комплексы Patriot и тем более THAAD представляют собой полную противоположность NASAMS. Их компоненты перевозят на большегрузных шасси, радары огромны и придаются по одному на батарею. Компоненты Patriot можно разнести на пару десятков километров, но все они не очень мобильны. Батарея THAAD же — более тяжелого комплекса ПРО для защиты от ракет средней дальности — это перемещаемый, но стационарный объект, как минимум в нынешнем режиме эксплуатации.
Во многом это связано с тем, что баллистические ракеты малы по размеру, летят очень быстро, а обнаруживать их надо за сотни километров. Радар для их обнаружения не может быть маленьким, и единственный простой способ сделать его мобильным — это установить на корабль. Кроме того, THAAD разрабатывался в 90-е годы для прикрытия особо важных тыловых объектов, и считалось, что слишком много ракет средней дальности не может на него обрушиться единым залпом.
Виноваты не мы
На этом невинная часть объяснения потерь американских радаров заканчивается и начинается другая, о которой генералы редко рассказывают. Например, одним из важных факторов в американо-иранской войне считались китайские спутниковые снимки, которые позволяли точно наводить иранские дроны и ракеты на объекты ПВО и парковки самолетов на аэродромах.
Однако нет никаких данных о том, что американские войска использовали хоть какие-то методы противодействия спутниковой разведке. Они не размещали на земле макеты, не использовали ослепляющие лазеры, не пускали дымы, не затягивали позиции маскировочными сетями в момент прохода над головой спутников. Их орбиты известны заранее, а расписание их пролетов учитывается даже в доступных широкой публике военно-тактических компьютерных симуляторах. Комплекс THAAD стационарен, если рассматривать временные промежутки в несколько часов и, может быть, дней, но уничтоженный на иорданской базе Маваффик Салти радар AN/TPY-2 не двигался месяцами, и его расположение иранцам было известно так же хорошо, как Белого дома или Московского Кремля.
Генерал Костелло косвенно подтверждает очевидность американских ошибок, но перекладывает ответственность на верх.
«Я пока не увидел выявленных проблем для Центрального командования, для борьбы с которыми у нас не было бы готовых планов. На них просто не выделялось ресурсов»,
— сообщил он.
Генерал считает, что на идейном и доктринальном уровне проблема сверхценных радаров, потеря которых ослепляет ПВО, уже решена. В Европе США постепенно развертывают систему IBCS (Integrated Battle Command System — Интегрированную систему управления боем противовоздушной и противоракетной обороны армии США). Она должна объединить в единую сеть все компоненты ПРО региона и работать по системе plug-and-play, как мыши и клавиатуры у современных компьютеров.
Это означает, что при уничтожении основного радара батареи ракеты автоматически начнут получать целеуказание от другого, наиболее подходящего источника. Это может быть соседний радар аналогичного или другого типа, воздушный радар самолета ДРЛО (дальнего радиолокационного обнаружения), может быть, даже истребитель или спутник, — все, что может хотя бы примерно указать на цель. В прошлые десятилетия разработать такую систему было невозможно технически.
Об угрозе дронов на войне за последние четыре годы услышали даже люди, никогда не следившие за темой. Россия с успехом применяет против Украины дальнобойные «Герани-2», Украина запускает по российским городам свои аналоги. Американцы принимают косвенное, а возможно и прямое участие в отражении атак «Гераней», а этот дрон, по странному стечению обстоятельств, внешне неотличим от иранского Shahed 136, который терроризировал Ближний Восток во время войны с США. Тема угрозы дронов за последние годы поднималась на всех конференциях по безопасности, американские компании наперегонки придумывают дешевые и эффективные средства противодействия им.
Так что, вероятнее всего, проблема противодроновых взводов при средствах ПРО была связана с отсутствием ресурсов, на которое жалуется Костелло. Не генералы определяют штатное вооружение зенитного ракетного батальона, и не в их силах прикрыть батареи Patriot от атак «Шахедов», — как минимум, если не идти на экстраординарные меры. Это прерогатива министерства обороны, а оно действует исходя из спущенного властями бюджета. Американская власть, по старому выражению Дональда Трампа, это болото, и добиться от нее продуктивных решений нелегко, но возможно потеря техники на миллиарды долларов и имиджевый ущерб заставит конгрессменов думать быстрее.
С аналогичными проблемами Россия столкнулась в 2022 году, а до нее сталкивались многие воюющие страны после периодов долгого мира.