«Францию ждет более жестокая война, чем в Донбассе»

Французский националист рассказал, почему воюет в Донбассе против украинской армии

Владимир Ващенко (Донецк) 05.03.2015, 13:41
Бойцы интернационального отряда при батальоне «Призрак» Станислав Красильников/ТАСС
Бойцы интернационального отряда при батальоне «Призрак»

На стороне ополчения в Донбассе все чаще можно встретить добровольцев из Европы. Один из них — французский националист Гийом Норманн, воевавший за батальон «Призрак», — рассказал «Газете.Ru», почему он поддерживает народные республики, как попал на Украину, где достал амуницию и оружие, а также вспомнил свой первый бой против украинской армии.

За столом в небольшом кафе в центре Донецка сидит молодой мужчина с бородой. Он невысок, его движения и мимика скупы. На его военном кителе одновременно нашивки батальона «Призрак», шутливый шеврон «Вежливые люди» и триколор Донецкой народной республики. Это Гийом Норманн, доброволец из Франции, который воюет за ополчение с середины лета прошлого года.

— Почему ты решил приехать в Донбасс и принять участие в боевых действиях?
— Я активист французского националистического движения. Большая часть националистов во Франции убеждена, что наше правительство страшно коррумпировано, а Европейский союз и НАТО тянут нас вниз и разрушают нашу страну. Поэтому для нас это естественно — поддержать Россию, Сирию, страны БРИКС, которые противостоят этим силам.

— Сколько твоих соотечественников из Франции воюет в Донбассе за ополчение?
— Точного количества назвать нельзя, так как одни приезжают, другие уезжают. Я думаю, одномоментно здесь в среднем находится от 10 до 15 моих сограждан. Конкретно в моем подразделении их было восемь. Не все французы приезжают для участия в боевых действиях. Кто-то привозит гуманитарную помощь, есть врачи.

— Ты служил во французской армии? Может, участвовал раньше в боевых действиях?
— Нет, но у меня была начальная военная подготовка в тех националистических организациях, где я состоял. Когда я приехал в Донбасс, прошел тренировочные курсы в три месяца, которые практически сразу стали сочетаться с боевыми действиями. До этого никакого боевого опыта у меня не было.

— Ты когда сюда приехал?
— Пытался в июле с российской стороны заехать, но у меня не получилось. Вторая попытка была в августе, через Киев, по маршруту Киев — Харьков — Донецк.

Мы проезжали через украинские блокпосты, я показывал свой студенческий билет и журналистское удостоверение. И прокатывало.

— Ты упомянул, что состоишь в сообществе французских националистов. Ты активист «Фронт Насьональ» Марин Ле Пен?
— Нет, это легальная политическая партия, она не занимается отправкой добровольцев на фронт. Да, «Фронт Насьональ» поддерживает Россию. Я иногда голосую за них. Но я не состою в этой партии.

— А как называется организация, от которой ты приехал?
— Сегодня я не состою ни в какой структуре или движении. Я приехал в Новороссию вместе с парнями из Unite Continentale (Континентальное единство, занимается отправкой добровольцев в Донбасс из Франции, Сербии и других стран Европы. — «Газета.Ru»). Но у меня возникли разногласия с лидерами этой структуры, и я покинул ее. Я не ассоциирую себя ни с какой организацией. Добровольцы могут приезжать сюда и сами, совершенно открыто, независимо ни от кого и спокойно вступать в то подразделение, которое они хотят.

— Какая у тебя военная специальность?
— Я пехотинец. А вообще парни из Франции здесь работали в группах фронтовой разведки и группах по осуществлению мобильных разведывательно-диверсионных операций.

Мы прошли подготовку по системе НАТО (подготовку проводила организация Unite Continentale. — «Газета.Ru»), суть которой в том, что бойцы должны действовать небольшими мобильными группами. Иногда это создавало проблемы при взаимодействии с другими подразделениями, потому что они были подготовлены по советской системе, которая в корне отличается от натовской. Короче говоря, я в основном занимался фронтовой разведкой.

— Ты помнишь свой первой бой?
— Да, это было в ноябре под Дебальцево, на северо-востоке от этого города. На самом деле до этого я участвовал в паре перестрелок. Но серьезным боем это не назовешь. А вот там мы неожиданно для себя были вынуждены вступить в бой за один из железнодорожных полустанков. Наша атака была стремительной, но очень неорганизованной. И наше небольшое подразделение, где были только французы, вступило в бой с украинскими военными. Мы убили нескольких украинцев и отбросили их от станции, но нам крепко повезло, что сами не понесли потери. Уж очень плохим было наше взаимодействие в этом бою — как между собой, так и с другими подразделениями.

— Ты же осознаешь, что принял участие в бою против украинских военных. Что ты испытываешь в связи с этим?
— Я не испытываю ненависти к ребятам с Украины. Они в чем-то такие же, как мы, — они делают свою работу. Но когда ты на войне, ты должен выбрать, за кого ты. Некоторые мои товарищи были убиты украинцами. Это война. Ты должен просто принять это.

— Ты сказал, что между тактикой, которую использует большинство подразделений ополчения, и той, которую тебе преподавали, есть серьезная разница. В чем она?
— Солдаты в Донбассе подготовлены по советской военной системе, которая появилась еще во время Второй мировой. По правде говоря, она сильно устарела и больше не работает. Из-за этого у нас много раненых и убитых. Слишком многое основано на спонтанных решениях. У нас же (французов) все построено на том, что каждый боец хорошо подготовлен, хорошо знает свое оружие и уверен в нем. При этом с ним проводят инструктаж перед каждой операцией, так что он прекрасно понимает, чем конкретно он будет заниматься в бою. Мы более серьезно ко всему этому относимся. Думаю, что если бы многие подразделения ополчения переняли натовскую тактику применения пехоты, потерь у армии Новороссии было бы меньше. У нас, например, предполагается, что ты перед каждым боевым выходом изучаешь пристально карту. Я не хочу сказать, что мы какие-то «суперсолдаты», но мы лучше организованы и дисциплинированы. Мы, например, не стоим долго большими группами на одном месте и не ждем непонятно чего. У многих здесь другой принцип, и это зачастую печально заканчивается.

— А украинская армия тоже по советской школе воюет?
— Она делает схожие с нами ошибки. Периодически воюют так же, как и советская армия. Поэтому нам нередко удается одерживать победу над украинцами. Но проблема в том, что к ним приезжает довольно много инструкторов из натовских стран и к ним поступает много нового оружия, амуниции и боеприпасов. У нас вот нет в достаточном количестве автоматов, танков, касок тех же не хватает. У них же много всего этого добра, и вдобавок они сейчас будут подготовлены натовскими военными. И как только на их большое количество оружия наложится хорошая подготовка, мы окажемся в полном дерьме, мы просто проиграем. Я не хочу, чтобы Донбасс потерпел поражение, я хочу, чтобы он заставил Украину отступить и победил. Но тут вопрос в том, кто раньше успеет научиться воевать. Мы не должны дать им время подготовиться и вооружиться. Мы должны стать профессиональнее, наладить взаимодействие друг с другом, стать мобильнее.

Иначе они воспользуются перемирием, усилятся, отремонтируют технику, перегруппируются, переучатся. Мы и так в неравном положении: их просто больше, и оружия у них много, материальное обеспечение у них лучше.

— Какое твое любимое оружие?
— Автоматы Калашникова калибра 7,62. Большинство солдат во всем мире предпочитают его.

— А семья твоя знает, что ты здесь?
— Да.

— Что они думают об этом?
— Они хотят, чтобы я как можно скорее вернулся. Но они понимают меня. Родители меня воспитали таким образом, что я считаю абсолютно нормальным воевать за свои ценности и идеалы.

— Как ты думаешь, будут ли у тебя проблемы, когда вернешься домой?
— Думаю, да. Видишь ли, французское общество довольно тоталитарно, наше правительство создало тоталитарную общественную систему. Ты не можешь идти против нее, если ты там живешь.

— Но Франция же считается демократической страной…
— Это все лицемерие. С 1960-х годов у власти фактически одни и те же люди. Да, они играют в игру, когда якобы левые политики сменяют якобы правых, затем наоборот. Все они либералы. Сегодня единственная партия, которая может бросить вызов гегемонии либералов, — это «Национальный фронт». Ситуация в нашей стране взрывоопасная как никогда. У нас полно конфликтов: межэтнические, межкультурные, межрелигиозные, социальные. К этому добавляется имущественное расслоение, безработица, массовая иммиграция. Слишком много проблем для одной страны. И, если так дальше пойдет, очень скоро мы скатимся в гражданскую войну.

— Ты серьезно думаешь, что во Франции может быть гражданская война?
— Я уверен, что рано или поздно у нас начнется гражданская война. Гораздо более жестокая, чем в Донбассе. Здесь люди добрее, цивилизованнее, они не потеряли какое-то конструктивное начало. У нас же все будут воевать против всех. Кстати, ты в курсе, что более 1400 граждан Франции участвовали в гражданской войне в Сирии на стороне исламистов? И если у нас что-то такое начнется, обычные люди могут оказаться в своеобразных тисках: с одной стороны, правительство, которое бросит против активистов армию и полицию, а с другой — исламисты, которые захотят отобрать наши дома и землю. Так или иначе, нас еще ждут проблемы. Правительство не хочет, чтобы мы были свободными и имели свою точку зрения. Оно хочет, чтобы мы оставались рабами.

— А как ты думаешь, идеи, которые ты разделяешь, они когда-нибудь станут популярны во Франции?
— Они уже становятся популярными. Каждый второй француз думает примерно так же, как и я. На недавних выборах «Фронт Насьональ» получил 20%. Но дело не только в голосах. Многие из тех людей, которые по каким-то причинам голосовали за социалистов или коммунистов, согласны со мной по ключевым вопросам. Даже иммигранты уверены, что нас ждет гражданская война. Вообще французское общество разделено на множество маленьких враждебных лагерей — по политическому, социальному или этническому признаку. Это будет война всех со всеми. Сегодня Франция — очень нестабильное и агрессивное место. Парадокс, но я в Донецке себя чувствую в большей безопасности, чем на юге Парижа (смеется). Здесь люди, несмотря ни на что, помогают друг другу, здесь есть, не побоюсь этого слова, братство. Во Франции все это давно уже закончилось.

Французский националист Гийом Норманн//Фотография: Владимир Ващенко
Французский националист Гийом Норманн//Фотография: Владимир Ващенко

— А друзья у тебя здесь появились?
— Несмотря на то что я во многом не согласен с тем, как русские воюют, с тем, как они относятся к некоторым вещам, я очень сблизился со многими ребятами из Донбасса и России.

Ты же понимаешь, что сюда добровольцы со всех частей России едут: от Сибири до Чечни. Я горжусь, что воевал плечом к плечу с ними. Многие из них оказались храбрыми и самоотверженными людьми. И я надеюсь, что когда у нас в Европе начнется схожая заваруха, они приедут нам на помощь.

— Ты француз, твой родной язык — французский, хотя и по-английски ты неплохо говоришь. Но ты приехал в регион, где почти все говорят только по-русски. Как ты преодолеваешь языковой барьер?
— Я же здесь гость, поэтому мне надо прилагать усилия, чтобы понимать вашу культуру и учить ваш язык. Мое личное мнение, что язык той страны, куда ты едешь, необходимо хоть как-то знать. Когда я ехал сюда, то прекрасно понимал, что никто специально ради меня французский учить не будет. Но определенные проблемы были в моем подразделении, оно было франкоязычным, и мои командиры относились к идее учить русский весьма пренебрежительно. И я нашел выход: достаточно легко оказалось учить «лайт-версию» русского на поле боя. Это когда ты учишь только те слова, которые тебе необходимы в бою и для взаимодействия с другими подразделениями. Ты запоминаешь те слова и фразы, которые ты все время слышишь, фиксируешь для себя, что они значат. Например, «Два человека там», «Наш», «За мной!». Ты понимаешь, что тебе говорят и зачем.

— Недавно добровольцы из Испании, воевавшие за ополчение, были арестованы, когда вернулись к себе на родину за участие в боевых действиях в Донбассе. Не боишься, что во Франции тебя может ждать такой же «теплый прием»?
— Думаю, каждый из нас, когда вернется домой, в той или иной степени столкнется с этими проблемами. Кстати, я лично знаком с этими испанскими парнями. Но сейчас надо подождать немного и посмотреть, чем закончится эта история. В западных странах есть некоторая разница между задержанием, выдвижением тебе обвинения и приговором суда. В большинстве стран Западной Европы, в том числе во Франции, полицейские нередко пытаются запугать подозреваемого. Они врываются к нему рано утром вооруженные до зубов, в масках, кладут тебя на пол на глазах у членов твоей семьи, как террориста. Потом тебя допрашивают. И если за пару дней ничего против тебя не находят, то отпускают. Если через неделю этих испанцев отпустят, значит, ничего страшного не случилось. Но если в итоге испанские добровольцы окажутся в тюрьме, то это прецедент, а значит, и мне будет опасно возвращаться во Францию.

— А есть ли твои соотечественники, которые воюют за украинскую сторону?
— Думаю, один или два точно есть. Я знаю одного француза, который даже вербовал добровольцев для участия в конфликте со стороны Украины. Он и меня агитировал поехать и вступить в «Азов» (улыбается). А вообще с Украины в Донбасс заехать проще, чем с российской стороны. Садись в машину и езжай из Франции в Киев прямиком. Ни визы не надо, ничего. Чтобы через Россию приехать, надо визу оформить за 215 евро. Но я уверен, что французов, которые воюют за Украину, меньше, чем тех, которые сражаются за Новороссию. Да, некоторые мои сограждане поставляют им амуницию или еду. Но не воюют.

— Чем ты занимался во Франции до того, как ты сюда приехал?
— Я играл в рок-группе, учился в университете, рисовал политические мультфильмы, работал, чтобы за обучение заплатить.

— Кстати, о рисунках. Есть такой журнал у вас — «Шарли Эбдо». Недавно там появилась карикатура на Донбасс. Каково твое отношение ко всему этому?
— Да, я видел эту картинку. Видишь ли, я считаю, что «Шарли» — это символ того, против чего я воюю здесь, это символ либерального общества. Они хотят зажать нас в рамки жесткого выбора: или «Шарли» или исламизм. Я считаю, что французы не должны выбирать что-то одно из этого.

— А ты католик?
— Я православный. Но это личное. Я принял православие еще во Франции, крещен Румынской православной церковью. Но я не хочу этот вопрос сюда примешивать. Мне бы не хотелось, чтобы ты считал меня кем-то вроде талиба. Религия никак не связана с моими политическими взглядами. Среди добровольцев, приехавших сюда, есть и католики, и мусульмане.

— А что касается амуниции и формы. Ты все сам покупал или тебе помогли уже здесь?
— Я за все платил из своего кармана: виза, еда, снаряжение, оружие, каска, бронежилет.

Сотни и сотни евро потратил. И после этого нас еще наемниками считают! Все мое наемничество в том, что я сам для себя эту войну оплатил.

— Спасибо за беседу, и искренне желаю тебе остаться в живых!
— Спасибо и тебе. Но ты же понимаешь, тут как повезет.