На 100 голов впереди буржуев
В августе 1946 года, когда не везде еще успели разобрать завалы в разрушенных нацистами городах, советское государство открыло крупномасштабную кампанию против интеллигенции, начав с писателя Михаила Зощенко и поэтессы Анны Ахматовой. Если неприязнь казарменного социализма к лирической поэзии объяснить можно, то за что попал под каток Зощенко, понять трудно: в свое время он прославлял строительство Беломорканала, а в годы войны, когда в армию его не пустила медкомиссия, выпускал антифашистский агитпроп.
15 августа 1946 года секретарь ЦК ВКП(б) Андрей Жданов приехал в Ленинград по указанию Сталина, чтобы лично донести вышедшее накануне постановление «О журналах «Звезда» и «Ленинград». Жданов выступил с речью сначала перед местным партийным активом, а затем перед общегородским собранием писателей, работников литературы и издательств. В речи он журил советских литераторов за недостаточную идеологическую бдительность, «поливал помоями» Ахматову и Зощенко, называя их несоветскими, и требовал, чтобы отныне все выходящее в СССР творчество прославляло советский строй. Эта речь сразу была включена в советские школьные учебники, хоть и в сильно отредактированном виде, а Ахматова и Зощенко находились в опале до самой смерти Сталина.
Однако был в этой речи один странный параграф, — о том, что из-за увлечения буржуазной литературой запада СССР перестал рассматриваться как лидер в области искусства.
«Наша советская литература, какие бы недостатки в ней ни были, на 100 голов превосходит буржуазную литературу любой страны. Мы являемся учителями, сил своих не представляем, значения своего не представляя, достоинства своего как следует не можем оценить. Мы учителями можем являться для буржуазной литературы, а лезем в ученики, преклоняемся перед Хемингуэем и Олдингтоном. К лицу ли всем нам, советским патриотам, это. Мы не говорим о том, что не должны следить за этой самой литературой, но если взять советскую и буржуазную литературу, то разве советским людям свойственен дух низкопоклонства перед литературой Запада?» — говорил Жданов с трибуны.
Эти тезисы будто повисают в воздухе и в самой речи не раскрываются. Зощенко писал о советском быте и темы зарубежных стран практических не касался. Лирика Ахматовой если и понуждала советских людей поклоняться чему-то иностранному, то древнему Египту, — позже она прославилась как переводчик стихов о любви эпохи фараонов.
В этом пассаже товарищ Жданов проговорился, и о подоплеке этой оговорки хорошо знают историки. Проблема была не в Зощенко и Ахматовой, и уж точно не в Хемингуэе, — он симпатизировал коммунистам и наверняка сильно бы удивился, узнав, что его книги называют буржуазными.
Так или иначе, одновременно с травлей Зощенко и Ахматовой началась и борьба с «низкопоклонством перед Западом».
Пожили и хватит
О причинах этой кампании историки спорят. Кто-то считает, что связана она была с началом Холодной войны и необходимостью создать образ врага. Согласно другой позиции, кампания коренилась в интригах окружения Сталина.
Частично подсказку дал сам Жданов в беседе с главой отдела агитпропа ЦК Дмитрием Шепиловым.
«Наши люди проявили столько самопожертвования и героизма, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Они хотят теперь хорошо жить. Миллионы побывали за границей, во многих странах. Они видели не только плохое, но и кое-что такое, что заставило их задуматься. А многое из виденного преломилось в головах неправильно, односторонне… Среди части интеллигенции и не только интеллигенции бродят такие настроения, пропади она пропадом, всякая политика. Хотим просто хорошо жить. Зарабатывать. Свободно дышать. Хорошо отдыхать… Поэтому настроения аполитичности, безыдейности очень опасны для судеб нашей страны… А такие настроения ощутимы в последнее время», — неожиданно откровенно рассуждал он.
В сущности, Жданов сказал следующее: солдаты Красной армии своими глазами увидели в Европе, что басни советской пропаганды о нищете рабочего класса на Западе не соответствуют действительности, и что в действительности нищие — это советские люди. Кроме того, после войны советские граждане больше не хотят умирать за победу коммунизма во всем мире, а хотят наконец пожить по-человечески. Этого Сталин и его соратники позволить не могли.
Началась большая чистка советской драматургии. «Постановка театрами пьес буржуазных зарубежных авторов явилась, по существу, предоставлением советской сцены для пропаганды реакционной буржуазной идеологии и морали, попыткой отравить сознание советских людей мировоззрением, враждебным советскому обществу, оживить пережитки капитализма в сознании и быту», — говорилось в постановлении Оргбюро ЦК ВКП(б) от 26 августа 1946 г.
Необходимо понимать, что настоящей пропаганды буржуазной идеологии на сцене советских театров в 1946 году быть не могло. Драматург, который бы решился поставить пьесу по книге «Слепящая тьма» на тему Большого террора, просто не смог бы найти актеров-самоубийц на роли в них. Речь шла о невинных аполитичных комедиях или семейных драмах. Например, в постановлении в качестве вредоносной упоминается пьеса «Опасный возраст» Артура Пинеро (в оригинале The Magistrate), фарсовой комедии в духе Зощенко, действие которой происходит в викторианской Англии.
Самым идеологически правильным и популярным произведением стала старая опера Глинки «Иван Сусанин», финальный хор из которой регулярно включали по радио. Если вдуматься, это было достойным олицетворением сочиняемого сталинскими идеологами на ходу русско-советского патриотизма. Во-первых, сюжет «Ивана Сусанина» выдуман. Во-вторых, он разворачивается в Смутное время, — эпоху краха русской государственности, порожденную тираническим правлением Ивана Грозного, который разорил страну террором и внешнеполитическими авантюрами. В-третьих, опера Глинки была написана под сильнейшим влиянием итальянской школы как в музыке, так и в либретто, и потому на флаг борьбы с низкопоклонством перед Западом не годилась. Наконец, оригинальное либретто было переписано советскими постановщиками, чтобы не смущать советского слушателя пропагандой монархизма.
В музыке основной удар пришелся по джазу. Он, по мнению советской пропаганды, нес «гнусности безродного космополитизма — этой бессовестной идеологии международных проходимцев и черного предательства», а также являлся «неврастенической музыкой и мог принести вред советскому зрителю». Джазовые оркестры расформировывались, а их музыкантов в лучшем случае направляли играть в кинотеатры.
У советских собственная гордость
Борьба с низкопоклонством перед Западом не ограничивалась искусством. Советской науке дали команду «превзойти в ближайшее время достижения науки за пределами СССР», используя преимущества социалистического строя, при котором, в отличие от обществ, основанных на классовой эксплуатации, в которых наука у людей «была вырвана», в СССР «наука возвращена народу», а также опираясь на тот факт, что «нигде люди науки и техники не чувствуют такой поддержки народа и государства, как в Советской стране».
Еще до того, как советская наука превзошла зарубежную, отечественным ученым стали запрещать с ней контактировать. В 1947 году секретарь Томского обкома Семин пытался донести до областных партсобраний, что в регионе «немало таких, которые преклоняются перед иностранной наукой», и потому необходимо «по-другому смотреть на слишком частые ссылки на опыт иностранной науки, расхваливание ее достижений, использование иностранных источников, стремление некоторых ученых публиковать свои работы в заграничных изданиях».
В 1930-х годах немецкий физик Филипп Ленард невзлюбил теорию относительности и попытался разделить «еврейскую физику», придуманную Эйнштейном, и «арийскую физику», которая его идеи отрицает. Поддержки у Адольфа Гитлера тот не нашел: фюрер хоть и был фанатиком, но не до такой степени, чтобы считать, что у немцев могут быть свои, отдельные от всех законы природы. Советским же студентам теперь читали лекции о реакционном характере буржуазной науки и призывали их никогда не разрывать научную работу и патриотизм. Преподавателей, не желавших принимать участие в этом безумии, таскали на постановочные «суды чести», где коллеги-коммунисты костерили их за преклонение перед иностранщиной, зарубежную терминологию и непатриотичные списки литературы.
Разумеется, прямым советским аналогом «арийской физики» выступала «лысенковщина» и ее «мичуринская генетика». С ее помощью Лысенко и его соратники нанесли катастрофический удар по генетике настоящей и занимались «перевоспитанием» озимой пшеницы в яровую.
Отдельная кампания была посвящена переписыванию истории науки, и у всех важных изобретений выискивали русские корни в попытке оспорить западный приоритет. Отныне считалось, что радио изобрел Александр Попов, лампочку — Павел Яблочков, закон сохранения вещества в химических реакциях — Ломоносов на пару с Лавуазье. Великодушное разрешение Лавуазье встать рядом с Ломоносовым тем более трогательно, что ни один, ни второй не считал, что открыл этот закон: француз подтвердил его экспериментально, а русский ученый просто сформулировал со средних веков известную истину.
Важно отметить, что лицемерие советского руководства в этом вопросе не знало пределов. В том, что коммунисты считали для себя по-настоящему важным, копирование Запада было поставлено на поток. Касалось это и создания атомной бомбы по доставленным разведкой американским документам, и скопированных с немецких советских подводных лодок и торпед, и купленной у Великобритании технологии реактивного двигателя, и знаменитого распоряжения Сталина Туполеву ничего не изобретать и не умничать, а просто скопировать американский бомбардировщик B-29.
С учетом того, что любимым фильмом Сталина был «Огни большого города» с Чарли Чаплином, выходило, что главным низкопоклонником перед Западом был сам вождь.
