Разлука с близким – суровое испытание не только для людей, но и для немногих других моногамных зверей. Тоска, которая при этом наваливается на грудь, казалось бы, мало чем отличаются от других жизненных расстройств. Однако, как показывает клинический опыт психологов, справиться с потерей могут далеко не все, и некоторые пациенты могут продолжать тосковать годами.
Там, где психолог бессилен, на помощь часто приходят лекарства. После экспериментов, поставленных немцем Оливером Бошем из Регенсбургского университета и его коллегами на серых полевках, появления фармакологического метода борьбы с разлучной тоской ждать осталось недолго.
Ученые открыли в мозге мышек «гормон разлуки», в большом количестве образующийся после утраты любимой.
Животный объект для исследований был выбран не случайно: серые полевки (Microtus) вида Оchrogaster в отличие от абсолютного большинства млекопитающих моногамны и предпочитают всю жизнь проводить с одним партнером. Хотя механизм образования такой привязанности до конца не изучен, ученые уже научились воспроизводить её в лабораторных условиях. Достаточно просто несколько дней подержать двух молодых мышей вместе, после чего они готовы отправляться хоть на край света и жить хоть в шалаше.
Так и поступили авторы публикации в Neuropsychopharmacology, объединив «узами клетки» 18 пар самец-самка и ещё 20 контрольных пар самец-самец. Поскольку дополнительных манипуляций специалисты проводить не стали, то ненормального поведения в мужских парах зарегистрировано не было. А контрольных однополых пар другого пола учёные делать не стали – у полёвок самки весьма сварливы и плохо уживаются друг с другом.
Образовав пары, учёные продолжили жестокий эксперимент, через несколько дней разделив партнёров. На членов однополых мышиных пар это не произвело большого эффекта, а вот на самцов, разлучённых с самками, было жалко смотреть.
Разлученные со своей половинкой самцы практически «потеряли вкус к жизни».
Согласно оценкам ученых, мыши «демонстрировали проявления депрессии и тревоги», да и бороться за жизнь в стрессовых ситуациях они не желали. Помещенные в ведро с водой, они предпочитали еле-еле держаться на плаву, иногда подрабатывая лапками. И даже если им на хвосты навешивали грузики, желания погрести у разлученных больше не становилось. В то же время самцы «контрольной» группы яростно сражались до последнего. (Если вам, как и «Газете.Ru», жалко мышек, уточним – разлучённых самцов из ведёрок учёные вылавливали прежде, чем они захлёбывались – этические комиссии при университетах никто не отменял).
общее собирательное название подкласса гормонов коры надпочечников, обладающих более сильным действием на углеводный, чем на водно-солевой обмен.
Основным и наиболее активным естественным глюкокортикоидом человека является кортизол, но это верно не для всех видов животных. Например, у крысы основным глюкокортикоидом является кортикостерон, а кортизола производится мало, и он малоактивен для тканей организма крысы. У человека наоборот: кортикостерон производится в очень малых количествах, и он малоактивен для тканей человеческого организма.
Глюкокортикоиды обладают разносторонним действием на организм.
Оказывают мощное антистрессовое, противошоковое действие. Их уровень в крови резко повышается при стрессе, травмах, кровопотерях, шоковых состояниях. Повышение их уровня при этих состояниях является одним из механизмов адаптации организма к стрессу, кровопотере, борьбы с шоком и последствиями травмы. Глюкокортикоиды повышают системное артериальное давление, повышают чувствительность миокарда и стенок сосудов к катехоламинам, предотвращают десенситизацию рецепторов к катехоламинам при их высоком уровне. Кроме того, глюкокортикоиды также стимулируют эритропоэз в костном мозгу, что способствует более быстрому восполнению кровопотери.
Глюкокортикоиды повышают уровень глюкозы в крови, увеличивают глюконеогенез из аминокислот в печени, тормозят захват и утилизацию глюкозы клетками периферических тканей, угнетают активность ключевых ферментов гликолиза, повышают синтез гликогена в печени и скелетных мышцах, усиливают катаболизм белков и уменьшают их синтез, повышают синтез и отложение жиров в подкожной жировой клетчатке и других тканях.
Кроме того, глюкокортикоиды оказывают также определённое минералокортикоидное действие – способствуют задержке катиона натрия, аниона хлора и воды, усилению выведения катионов калия и кальция.
Глюкокортикоиды понижают секрецию печенью соматомедина и инсулиноподобных факторов роста в ответ на соматотропин, понижают чувствительность периферических тканей к соматомедину и соматотропину, тем самым тормозя анаболические процессы и линейный рост. Также глюкокортикоиды понижают чувствительность тканей к гормонам щитовидной железы и половым гормонам.
Глюкокортикоиды являются мощными контринсулярными гормонами, понижают чувствительность тканей к инсулину. Повышение секреции глюкокортикоидов в ответ на гипогликемию или в ответ на гиперинсулинемию при нормальном уровне глюкозы крови является одним из физиологических механизмов быстрой коррекции гипогликемии или предотвращения гипогликемии при гиперинсулинемии.
Глюкокортикоиды обладают мощным иммунорегулирующим действием. Они угнетают активность клеток лимфоидного ряда, тормозят созревание и дифференцировку как Т-, так и B-субпопуляций лимфоцитов, вызывают апоптоз лимфоидных клеток и тем самым снижают количество лимфоцитов в крови. Глюкокортикоиды также тормозят продукцию антител B-лимфоцитами и плазматическими клетками, уменьшают продукцию лимфокинов и цитокинов разными иммунокомпетентными клетками, угнетают фагоцитарную активность лейкоцитов.
Именно КРФ учёные и склонны считать «гормоном разлуки».
Судя по всему, он влияет на работу не только надпочечников, но и нервной системы.
Хотя учёные и не измеряли, как уровень гормонов меняется со временем, Лари Янг, соавтор упомянутой работы, считает, что дело все во времени. В природе сразу после потери повышенная активность увеличивает шансы найти потерянного партнера. Но когда проходит некоторое время, у таких моногамных животных, как серые полевки, это может привести к депрессии.
Решив, что природа тоски хотя бы частично установлена, Бош и Янг приступили ко второй фазе эксперимента.
Введя подопытным грызунам вещества, блокирующие рецепторы к «гормону разлуки», ученые вернули хвостатым радость жизни.
Неизвестно, правда, вернуло ли это радость жизни всем борцам за права животных, обеспокоенным жестоким экспериментом, и что надо вводить тем, кто продолжает беспокоиться.
Работа еще раз продемонстрировала, что привязанность объясняется не только возбуждением центров удовольствия.
Склонные к неверности мужчины могут винить мышей. У последних брачное поведение определяет запах мочи, и у человека «ген неверности» кодирует один из рецепторов к «мочевому» гормону. Игры с ним опасны: вместо приворотного зелья может получиться мочегонный препарат.
Для животных и для человека моногамия – отличный способ экономии материальных ресурсов. Тем не менее в животном мире отношение к многожёнству, как правило, одинаково у всех представителей одного и того же вида. Все лебеди выбирают себе пару раз и навсегда, а все кобели оплодотворяют столько сук, до скольких могут добраться.
Людям досталось большее разнообразие – одни верят в любовь до гроба, другие до гроба же продолжают «гулять налево». Среди животных такое поведение встречается редко, и одним из примеров здесь являются мыши-полёвки. Изучая разнообразие их полового поведения, учёные уже довольно давно установили, что мышей-«лебедей» от мышей-«кобелей» отличают гены. Точнее, тот ген, что кодирует одно из сигнальных веществ мозга – нейропептид под названием аргинин-вазопрессин.
Этот гормон, секретируемый в гипоталамусе всех млекопитающих, обладает весьма широким спектром действия: во-первых – влияет на количество выделяемой мочи, которая у грызунов напрямую связана с выбором партнера. А во-вторых, является нейромедиатором, участвующим в реакциях памяти, стресса, а у человека – даже в развитии депрессий.
Казалось бы, Homo sapiens – куда более сложно организованное существо, обладающее психикой. Но, как выяснилось, и нам не чужды общебиологические законы:
мужчины, обладающие двумя копиями определенного варианта упомянутого гена, оказались куда более склонными к разгульному поведению.
Чтобы выяснить это, Хассе Валум и его коллеги из стокгольмского Каролинского института опросили тысячу шведов об их личной жизни и сравнили результаты опроса с генетическими особенностями подопытных. Было бы интересно узнать, насколько отличаются по своему поведению приверженцы разных религий и жители разных стран, но ученые ограничились жителями Швеции. Возможно, относительно свободные нравы этой северной европейской страны и предопределили успех исследования, результаты которого опубликованы в последнем номере Proceedings of the National Academy of Sciences.
Надо отметить, что исследовать брачное поведение людей не так легко. Это с мышами всё просто – и самцы способны спариваться много чаще, и оценивать их личную жизнь проще: чтобы сменить партнершу, мышам достаточно просто зайти на другую территорию. Чтобы получить данные о личной жизни людей, Валуму понадобились разнообразные психологические тесты и статистика. Поскольку само понятие моногамии относительно трудно оцениваемо, ученые изучили сразу несколько параметров личной жизни и психического статуса добровольцев, полагаясь на их честность и искренность. Естественно, анонимность гарантировалась.
Вопрос о выборе генетического маркера, с которым предстояло связывать результат теста на брачное поведение, не стоял: им стали гены, кодирующие вазопрессин и его рецептор. Именно тип и количество последних и оказались самыми важными.
Шведские специалисты выяснили, что один из вариантов последовательности ДНК, кодирующей рецептор к вазопрессину типа 1a, вполне можно назвать «геном неверности».
Кстати, этот рецептор встречается не только в мозге, но и в печени, и в сосудах.
У мужчин, обладающих двумя копиями «гена неверности», некоторые параметры «семейного счастья» отличались чуть ли не вдвое. Например, проблемы в браке возникали у 34% обладателей двух злополучных аллелей по сравнению с 16% обладающих одной копией и 15% среди тех, у кого «генов неверности» вовсе не было. В то же время в этом самом браке состояли только 68% мужчин «свободолюбивой» группы, а в не обладающей соответствующими генами когорте – все 83%.
Поскольку среди обследованных были близнецы – как однояйцевые, так и двухъяйцевые, учёные, пользуясь близнецовым методом, смогли даже определить, что такие различия в брачном поведении определяются генами минимум на треть.
Для женщин такой связи установить не удалось.
Возможно, в силу исторических, эволюционных или просто культурных причин. Ведь хотя в природе самки чаще всего выбирают самца, а не наоборот, именно последним предоставляется больше биологических возможностей «гулять налево». И чем более склонен обладатель соответствующих генов к таким прогулкам, тем больше у него детей.
Так что теперь не желающим отпускать мужчину дамам стоит выстраиваться в очередь не к ворожеям, а к генетикам и фармакологам Каролинского института: рецепторы, кодируемые упомянутыми генами, неплохо изучены, и даже есть опытные препараты, влияющие на них; впрочем, в аптеках их найти пока нельзя.
А вот воздействовать на мужчин альтернативным образом – изменяя содержание в организме самого вазопрессина вместо количества рецепторов типа 1a к нему – не рекомендуется, хотя такие препараты и существуют. Гормон регулирует реабсорбцию воды почками, и игры с ним могут привести к тому, что вместо исполнения супружеских обязанностей мужчина будет сутками стоять над писсуаром.
Притом такое объяснение на нейрофизиологическом уровне не исключает «походы налево». Как раз наоборот: одно дело привязанность, которая, судя по всему, одинакова и между супругами, и между родителями и детьми, и совсем другое – удовлетворение, получаемое на стороне.
