— Две недели назад в Сирии было объявлено перемирие. Как вы считаете, оно соблюдается?
— У нас нет понятия линии фронта, и совершенно очевидно, что перемирие не соблюдается. В наших условиях это требует переосмысления ситуации, времени и появления более расширенной группы наблюдателей. Вооруженные люди продолжают оставаться в городах, в том числе в Хомсе.
— Почему именно Хомс стал оплотом оппозиционеров?
— География не позволяет окружить город полностью. Кроме того, он находится на границе с Ливаном, и это упрощает движение людей и оружия, а в Хомсе живут представители разных конфессий, что обострило ситуацию.
— То есть религиозная подоплека есть?
— Нет, так нельзя сказать. Все, что происходит, — это не столкновение между представителями конфессий, но это усиливает конфликт.
— Кто эти вооруженные люди, о которых вы говорили? Солдаты армии Асада на блокпостах не пропускают машины, объясняя это присутствием террористов в городах.
— Вооруженные люди здесь везде. С одной стороны, это армия, так называемая шабиха (народные дружины. — «Газета.Ru»), близкие президенту молодежные организации, другие гражданские структуры — их всех вооружали. Но, конечно, есть вооруженные люди и в оппозиции. Они не связаны, не объединены под единым руководством. Наиболее известные — это, конечно, Сирийская свободная армия, дезертировавшие из армии Асада и взявшие с собой оружие солдаты и офицеры. Но есть и другие группы — народные ополченцы, которые были вынуждены взять в руки оружие, чтобы защитить свои семьи, свои дворы. Кроме того, в некоторых районах страны присутствуют экстремисты, в том числе приехавшие из-за границы, и вооруженные преступные группы — эти люди не связаны с политикой и пытаются воспользоваться хаосом в стране.
Луай Хуссейн — один из лидеров сирийской внутренней оппозиции, писатель, бывший журналист, эксперт по Ближнему Востоку и диссидент со стажем: просидел в тюрьме 8 лет по политической статье.
— Если с двух противоборствующих сторон есть вооруженные люди, если идут уличные бои и бомбардировки — это гражданская война, а не попытка революции.
— Да, это однозначно гражданская война.
— А диалог с Асадом в принципе возможен?
— Сейчас нет. Он будет безрезультатным.
— Допустим ли вариант западной интервенции, против чего так выступала Россия?
— Я не думаю, что этот сценарий возможен, но я все равно категорически против. Это только усугубит ситуацию. Так что можно сказать, что наша позиция стала близкой к позиции России, после того как она поддержала план Аннана. Я говорил об этом послу. Хотя в первое время позиция вашего руководства была совсем нехорошей.
— Многие из тех, с кем я здесь говорила, считают, что Асад не должен быть президентом, но если его не будет, то будет хаос.
— Проблема не в личности самого Асада, и, если не будет только его, ничего не изменится. Как не изменится, если на смену президенту придет кто-то из функционеров действующего режима. Говорим Асад — имеем в виду силовиков, руководителей спецслужб.
— Какие у вас претензии к этому режиму?
— Это диктаторский режим, а мы хотим жить в демократическом государстве.
— Как диктаторский режим сказывается на жизни простого человека?
— Нарушение всех прав граждан и ограничение всех свобод. Запрещено заниматься политической деятельностью (после начала волнений в Сирии это стало возможным. — «Газета.Ru»), проводить не то что митинги, но и просто собрания, заниматься правозащитными проектами, критиковать власть, судиться с правоохранительными органами. Проводятся незаконные аресты и пытки без решения суда, тысячам людей закрыт выезд из страны без объяснения причин. Кроме того, режим показал, что неспособен справляться не только с политическим, но и с экономическим кризисом. Сейчас к этому всему прибавились убийства мирных жителей, возникновение межконфессиональных конфликтов и осквернение чести семьи. У нас, когда бесцеремонно вламываются в дом, это значит, что честь семьи осквернена. Асад и его соратники довели страну до того, что уже международное сообщество решает, как управлять Сирией.
— Тем не менее вы признаете, что реальной альтернативы Асаду сейчас нет?
— Если такой человек появится внутри страны, он сразу же станет мишенью.
— Но международное сообщество признало Сирийский национальный совет властью Сирии
— Это не важно, важно признание народа, мнение улицы. Улица должна выбрать команду, которая в состоянии руководить Сирией, но даже команды такой нет. Нет группы людей, которая устроила бы и противников Асада, и его сторонников, и тех, кто еще не определился. В результате мы живем в состоянии кровавого противостояния.
— Сирийский национальный совет, политическая оппозиция внутри страны, ополченцы, Свободная армия, гражданские активисты, которые выходят на митинги. Они как-то координируют свои действия?
— Этого мы еще не добились, хотя мы все пытаемся. К примеру, наша организация молодая, многие участники — активисты, которые выходят на улицы, демонстранты. То есть процесс объединения идет.
— Но почему оппозиция настолько разобщена?
— До марта прошлого года нельзя было создавать оппозиционные партии и движения, в результате у нас нет сильной партии, которая могла бы противостоять режиму. Это последствия диктатуры. Кроме того, создание при поддержке Запада объединений за пределами страны, в том числе Сирийского национального совета, тоже поспособствовало разобщенности.
— Какие есть варианты выхода из кризиса?
— Мы сейчас проходим через очень сложный исторический период. Есть минимальная международная согласованность в том, что выходить из кризиса нужно путем диалога. При этом режим демонстрирует, что он не собирается прислушиваться к этим советам. В результате план Кофи Аннана рушится. В то же время внутренняя оппозиция, представителем которой я являюсь, очень слаба и не может играть значительную роль в определении будущего страны. Мне кажется, если мы все не вернемся к плану ООН в ближайшие две-три недели, гражданская война станет уже полномасштабной.
