Но поскольку в нашем мире (а конкретно – в этом клубе) дети не отделены от раздевающихся тетенек, мы друг друга и видим, и слышим. Ладно, наверное, вид незнакомых голых женщин их закалит для будущих тягот, пусть это решают их родственники, сказать я хотела не об этом.
На днях я разговорилась там с приятельницей, вот, мол, какое счастье, что дети уже свалили, а то вечно рыдают, бегают, по скамейкам ползают, а тут и так места мало.
Да и плевать бы на детей, это неизбежное зло, но вот неприятно смотреть на молодых мам. Неприятно смотреть, пока надеваешь тренировочные, на мелкое тупое насилие в различных вариантах. Тащит мамаша какого-нибудь Андрюшу лет двух-трех, тот спит на ходу, она орет: «Давай шевелись, мы опаздываем!» И начинает его дергать как куклу, колготки стягивает, руки выворачивает, угрожает, что оставит его тут навеки и уйдет, трясет — тренировка уже началась. Андрюша начинает сам орать так, что слезы во все стороны как у Пьеро брызжут. И ведь не можешь ты ей сказать: «Нет, дорогая, ребенок твой никуда не опоздал, это ты, овца тупая, опоздала! Ему два года, он машину пока не водит, время рассчитывать не умеет, а должен идти туда, куда ты его ведешь».
И почему эти мамаши считают, что их крошки должны включать кнопки «быстро-медленно», «тихо-громко» и «резвый малыш-рассудительный ребенок»? Они что, видели у них эти кнопки? И почему в публичных местах с детьми можно вести себя так, как будто никто не видит, как ребенка толкают, оскорбляют, на него кричат? Это что, прибавит ему в будущем самооценки, или он хотя бы начнет быстрее стягивать с себя футболку?
Такое впечатление, что оценки своего поведения нет ни на одном уровне, ни на одном этаже бедного материнского мозга.
Как будто они носят на себе защитный пузырь, и их никто не видит, не слышит, не оценивает. А самое удивительное — как будто их ребенок не живой человек, у которого это все отложится на подкорку, а абстрактная личинка, из которой только со временем вырастет что-то ценное и заслуживающее осознанного обращения. Когда-то — примерно лет через двадцать.
А няньки?
Равнодушные, грубые, говорящие на русском так, что скулы сводит, шпыняющие детей не со страстью, как мамаши, а просто потому, что им быстрее дело надо сделать, несущие старческую (или младенческую) провинциальную чушь, или совковые прописные истины. Я видела няню, которая одной девочке-близняшке дала конфету, а второй нет, потому что она «копалась долго», и девочка, чтобы заслужить конфетку, вскочила на скамейку натягивать штаны и чуть оттуда не навернулась. И видела няню, которая сказала мальчику, что если он будет капризничать, то его «боженька накажет больно». Такой подход входил в родительские планы?
Тут моя приятельница и бросила свою карту — рассказала мне о няньке, которой родители купили абонемент в этот клуб, чтобы она могла плескаться в бассейне с детьми и сбрасывать килограммы (она поведала всем желающим, что ей надо к племяннице на свадьбу ехать и десять кило перед этим сбросить), что ее возили на месяц на Мальдивы, что ей покупают одежду, что она ест и пьет в хозяйском доме. И рассказывая окружающим эту сказку наяву, она ударила четырехлетнюю девочку по лицу за то, что та куда-то направилась без разрешения. Била она ребенка принародно раза три, и на третий раз сознательные люди пошли на ресепшен и заложили ее, попросив все рассказать родителям. Больше ее никто не видел, разумеется.
Да, есть и сознательные мамы. Они вежливы и рассудительны со своими клопами, и видно, что это воспитанные люди и их воспитание так широко, что способно простираться даже на собственных детей. Видеть это приятно, и шума от них нет.
Остальных хотелось бы попросить разок увидеть себя со стороны, потому что когда родительница трясет свою кровинушку как грушу, пойти пожаловаться на ресепшен затруднительно. А также приглядеться к своим дорогим мамам (бабушки — это отдельная песня) и дорогостоящим нянькам. Никакого пузыря ни на ком нет, девушки, это иллюзия. Родительство — это не маскировочная сетка и не оправдание. И выглядите вы в такие моменты довольно гадко. Как, очевидно, гадко будут выглядеть и ваши дети лет через двадцать.
