«Крепость» Петра Алешковского
skin: article/incut(default)
data:
{
"_essence": "test",
"incutNum": 1,
"pic2": "/files3/89/7782089/1.jpg",
"repl": "<1>:{{incut1()}}",
"src": "Фотография: АСТ",
"uid": "_uid_7782089_i_1"
}
Идиллические сельские пейзажи здесь сменяются остросоциальным экшеном о бюрократах путинской эпохи, которым дозволено переписывать историю и превращать памятники в объекты туристической индустрии.
Роман Петра Алешковского (журналиста и писателя, автора «Жизнеописания Хорька», «Арлекина» и «Рыбы») вышел 600-страничным монументом. Это вязкий и многослойный текст, построенный на кропотливой работе с памятью, которая в результате и оказывается той единственной ценностью, требующей защиты. И хотя диагноз, который главный герой ставит человечеству («пустая прослойка»), не тянет на историософское открытие, на фоне громких романов-однодневок книга Алешковского выглядит чуть ли не главным событием года.
«Женщина на лестнице» Бернхарда Шлинка
skin: article/incut(default)
data:
{
"_essence": "test",
"incutNum": 2,
"mobpic": "/files3/89/7782089/2.jpg",
"repl": "<2>:{{incut2()}}",
"src": "Фотография: \"Азбука\"",
"uid": "_uid_7782089_i_2"
}
Новый роман, построенный на созвучии с картиной Герхарда Рихтера «Эма (Обнаженная на лестнице)», получился более меланхоличным и даже сдержанным. На этот раз автор разглядел экзистенциальную дыру в благополучии маленькой частной жизни немецкого адвоката.
Ввязавшись ненароком в семейную передрягу между прекрасной Ирен, ее богатеньким мужем и художником, написавшим ее портрет, адвокат помогает ей украсть картину и скрыться. Следующий сорок лет он протирает штаны в библиотеке, а бедность чувств и обывательщину компенсирует внешним благополучием. Еще раз он обнаружит Ирен много лет спустя умирающей от рака на краю света. Для героя Шлинка эта встреча – испытание не столько смертью, сколько близостью: сорок лет беззубой, но комфортной жизни против двух недель с погибающей любовницей на богом забытом острове. В этом смысле адвокат – типичный бунинский господин из Сан-Франциско, который получил второй шанс, но так и не распрощался с мыслью, что мир после катастрофы существует лишь для того, чтобы ему было тепло и сытно.
Попытка героя сочинить для Ирен так и не реализовавшуюся историю их сказочной совместной жизни и стала смысловым ядром книги. Шлинк же остался верен мысли, что травматический опыт – это еще и когда все хорошо, но скучно.
«Бездна» Кристофа Оно-Ди-Био
skin: article/incut(default)
data:
{
"_essence": "test",
"incutNum": 3,
"mobpic": "/files3/89/7782089/3.jpg",
"repl": "<3>:{{incut3()}}",
"src": "Фотография: \"Фантом Пресс\"",
"uid": "_uid_7782089_i_3"
}
Рассказчик – журналист-парижанин, человек с грубым воображением, взрастивший в себе тонкие чувства степенного буржуа, но так и не сумевший понять свою жену Пас, которую понесло черт знает куда плавать с акулами и вышивать гладью на берегу моря. Однажды ее обнаженное тело находят выброшенным на берег, и покинутый муж решает во что бы то ни стало дознаться и объяснить их малолетнему ребенку, ради чего мама их бросила.
Собственно, его книга – это пространное и немного эстетское письмо к сыну.
В целом «Бездна» представляет собой довольно рыхлый текст, бесконечно разлагающийся на малые формы. Вот автор размышляет об «Илиаде», вот хоронит сгнившую на кладбище культуры Европу, вот сталкивает своего героя, человека цивилизации, с ошеломительной варварской свободой, чтобы произнести речь о невозможности понять другого. Воедино эти отступления скрепляет разве что исповедальная интонация и мелодраматический сюжет, едва-едва проступающий сквозь культурологическую вязь.
«Гормон радости» Марии Панкевич
skin: article/incut(default)
data:
{
"_essence": "test",
"incutNum": 4,
"mobpic": "/files3/89/7782089/4.jpg",
"repl": "<4>:{{incut4()}}",
"src": "Фотография: «ЛИМБУС ПРЕСС»",
"uid": "_uid_7782089_i_4"
}
Надо сказать, что «Гормон радости» сильно выиграл бы, если бы был назван сборником повестей, потому что текст со всей очевидностью рассыпается. В первой части юная героиня, угодившая в следственный изолятор не то за наркотики, не то за воровство, пересказывает истории зэчек – убийства по пьянке, грабеж, душная бытовуха. Никакой романтизации. Этот десяток портретов психологически и стилистически безупречен: одни напоминают сборник невеселых похмельных анекдотов, в других неожиданно проступает прямолинейность и острота лучшей прозы Рубанова.
За ними следуют детские воспоминания героини, объясняющие, как девочка-ботанка со скрипочкой докатилась до тюрьмы (тут все просто: «пахан», поколачивающий мать, подработка «веб-моделью», наркотики), и неуклюжая переписка с возлюбленным, слегка отдающая подростковой графоманией.
Остановиться, конечно, следовало на тюремной части. Именно в этом формате Панкевич предстает автором чутко слышащим, ироничным и не страшащимся натуралистических (вроде секса в неволе) подробностей: «Пальто задерешь и стоишь раком как дура, пока он там сопит сзади. Смотришь в пол захарканныий, думаешь, где денег взять...» Такой текст приближен не столько к тюремной прозе (от Солженицына до Лимонова), сколько к бодрым чернушным боевикам. Детская и любовная линии же воспринимаются как довольно вялый эксперимент с форматом.
«Капитал в XXI веке» Томаса Пикетти
skin: article/incut(default)
data:
{
"_essence": "test",
"incutNum": 5,
"pic2": "/files3/89/7782089/5.jpg",
"repl": "<5>:{{incut5()}}",
"src": "Фотография: Ad Marginem",
"uid": "_uid_7782089_i_5"
}
В итоге книгу назвали «водоразделом в истории экономической мысли», а Пикетти, мгновенно превратившегося в звезду, стали приглашать с лекциями в ООН.
Все потому, что, вооружившись данными о доходах за полтора столетия, он заявил, что неравенство – это норма. Сверхбогатое меньшинство все равно перетянет на себя большую часть национального благосостояния, а периоды всеобщего процветания представляют собой кризисные явления (преимущественно послевоенного времени).
