Цивилизация
Картины Лоренцо Лотто будто специально создавались для того, чтобы в далеком будущем провоцировать формулировки с сослагательным наклонением. Например, легендарный искусствовед Роберто Лонги через четыре столетия после кончины художника высказался о нем следующим образом: «Если бы время смогло по достоинству оценить революционную суть искусства Лотто и он занял бы место духовного пастыря живописцев, то тогда, возможно, венецианское искусство развивалось бы в дальнейшем в направлении к Рембрандту, а не Тинторетто».
Из этой фразы явственно следует, что в реальности «духовным пастырем» для современных ему живописцев Лотто не был, что неудивительно:
шансы сравниться с гигантами вроде Леонардо, Микеланджело, Рафаэля и Тициана, работавшими в те же годы, выглядели ничтожными.
Однако предположение Роберто Лонги не кажется совсем уж бессмысленным. Он весьма точно углядел в работах автора те тенденции, которые позднее привели к скрещиванию итальянского Возрождения с северным – немецким, фламандским, голландским. Отсюда и Рембрандт в качестве гипотетического ориентира. Кстати, можно отыскать и другие фигуры для привязки к будущему. Куратор нынешней выставки Габриеле Барукка назвал творчество Лоренцо Лотто «предвестием Караваджо» – и тоже ведь не скажешь, что промахнулся с сопоставлением. Буквально все исследователи начиная с 1890-х годов, когда этого художника открыли заново, норовили отнести его к фигурам, предвосхитившим важные линии в европейском искусстве.
Тем не менее при своей жизни Лоренцо Лотто пользовался довольно локальной популярностью, ограниченной в основном провинциальными городами на севере и в центре Апеннин.
Хотя уже в молодости он достиг немалых профессиональных успехов – например, в одном из документов 1505 года (Лотто тогда было всего 25 лет) его именуют «pictor celeberrimus», то есть «прославленный художник»,
– однако ему не суждено было взлететь на самую вершину карьерной лестницы.
Уроженец Венеции не нашел себе достойного применения ни в родном городе, ни в Риме с Флоренцией, и до конца дней довольствовался заказами в регионах Ломбардия, Венето и Марке. А ушел из жизни в 1556 году в городке Лоретто, в заведении при храме Святой дом Богородицы – проще говоря, в приюте для неимущих и престарелых. Постепенно о нем стали забывать — хотя сохранилось довольно много его работ. К разряду больших ренессансных мастеров его причислили уже через столетия, на волне масштабной «ревизии эпохи» – разумеется, причислили не зря.
В России, правда, он среди культовых художников Возрождения не значится – не повезло ему у нас с массовым признанием.
Но, похоже, Пушкинский музей всерьез озаботился ликвидацией этого пробела. В прошлом году здесь демонстрировались парные портреты Фебо ди Брешиа и Лауры да Поло кисти Лотто из миланской галереи Брера – тот сюжет входил в программу перекрестного года России–Италии. Нынче же без всякого формального повода в Москву прибыла выставка из десяти работ «знаменитого незнакомца». Кое-что позаимствовано в Квиринальском дворце в Риме и в Академии Каррары в Бергамо, а
большинство экспонатов приехали из небольших музеев той самой провинции Марке, в которой художник провел значительную часть жизни и название которой вынесено в заголовок экспозиции.
Региональную публику Лоренцо Лотто покорял в двух амплуа – как портретист и как религиозный живописец. Впрочем, на выставке встречается лишь единственное изображение частного лица – милейший «Портрет Лючины Брембати». Стоит добавить, что имя модели установили весьма оригинальным способом: герб семьи Брембати красуется на перстне героини, выяснить это было несложно,
а вот «Лючина» возникла из букв CI, заключенных внутри лунной окружности на небе, – искусствоведы догадались, что в сумме получается «Lu-CI-na».
Все остальные картины на выставке посвящены трактовкам евангельских сюжетов начиная с фигур Девы Марии и архангела Гавриила, сохранившихся на створках алтарного «Благовещения». Тут как раз в полной мере можно ощутить, с каким интересом Лотто следил за пластическими экспериментами Дюрера, Грюневальда, Альтдорфера и других своих немецких коллег (считается, что их связывали не только приятельские узы, но и общая приверженность идеям Реформации).
Умозрительная же ассоциация с упомянутым выше Рембрандтом, жившим гораздо позднее, сама собой возникает при виде последней картины Лотто – «Принесение во храм». Тут и похожий драматизм мироощущения без явственных причин, и близость живописных манер. А если вспомнить еще высказывание куратора насчет «предвестия Караваджо», то и ему найдется подтверждение в некоторых ракурсах композиции «Мадонна, коронуемая ангелами, с Младенцем и святыми Стефаном, Иоанном Евангелистом и Матфеем и Лаврентием».
Не подумайте только, что Лоренцо Лотто был каким-то бунтарем или последовательным реформатором живописи –
едва ли в таком случае он получал бы регулярные заказы у провинциалов, не обладавших продвинутым художественным вкусом герцогов Медичи или отдельных понтификов.
И все же его феномен недаром приплюсовали к достижениям Высокого Возрождения. Лотто умел в самые обычные, даже стереотипные форматы внести неожиданное содержание и обозначить личные версии развития искусства. Доказывая тем самым: чтобы превратиться в значимого и оригинального мастера, не обязательно быть на короткой ноге с папами, королями и олигархами.
