Цивилизация
История раннесоветского авангарда неплохо сегодня изучена и преподнесена публике в разных видах. Причем не только отечественной, но и международной: это один из немногих российских арт-феноменов, которые привлекают зрительское внимание по всему свету. Связано это, разумеется, не с симпатиями к коммунистической идеологии (хотя нельзя исключать и такой трактовки), а с интересом к прорывной эстетике тех лет.
На некоторое время художники из Советской России оказались в числе лидеров мирового процесса, задавая тон на Западе. В частности, наши авторы дальше многих других продвинулись в освоении техники фотомонтажа.
Не то чтобы заграничные творцы испытывали какие-то методологические трудности при работе с фотоматериалами, просто не было у них того энтузиазма насчет «построения светлого будущего», который наблюдался, к примеру, у Александра Родченко, Густава Клуциса, Лазаря Лисицкого, Сергея Сенькина.
Именно эти четверо стали главными героями нынешней выставки, устроенной галереей «Проун» совместно с музеем Маяковского. Исторически так сложилось, что музей собирает и хранит не только мемории, относящиеся непосредственно к личности Владимира Владимировича, но и материалы, связанные с деятельностью людей из его круга. Перечисленные выше художники в этот круг входили безусловно.
С «лучшим поэтом советской эпохи» их объединяла не одна лишь дружеская привязанность – более существенной представляется близость взглядов на искусство и его роль в жизни социума.
Фотомонтажи этой роли соответствовали в максимальной степени. Тот самый «шершавый язык плаката» становился важным оружием в борьбе за переустройство всего и вся, в первую очередь народного сознания: так понимались авангардистами задачи советской власти. Правда, лозунг «революция продолжается» со временем ушел из официальной повестки дня, с чем левые художники никак не могли смириться. За это они и поплатились — кто потерей благосклонности режима, как Родченко или Лисицкий, а кто и жизнью, как расстрелянный в 1938 году Клуцис.
Экспонаты выставки «Даешь!» (их здесь около шести десятков – эскизов и тиражных плакатов, книжных и журнальных иллюстраций) могут помочь разобраться, почему за примерно полтора десятилетия столь существенно изменился статус авангардистов в «стране победившего пролетариата».
Их служение коммунистическим идеям было чересчур искренним, а творческий порыв – слишком идеалистичным.
Не получалось у них сообразить, что пресловутая «новая жизнь», за которую они ратовали, чем дальше, тем сильнее отличалась от казенных шаблонов, по которым и кроилась тогдашняя реальность. Пропагандистские фотомонтажи не содержали, разумеется, никакой «антисоветчины», но сама их эстетика адресовалась людям с разбуженным воображением и внутренней готовностью двигаться дальше, дальше, дальше. А сталинская политическая доктрина никаких подлинных народных инициатив не подразумевала. Энтузиазм был хорош только в жестких рамках регламента.
По этой причине плакаты Родченко, Клуциса, Лисицкого, Сенькина оказались, если так можно выразиться, авангардным анахронизмом. И стихотворные призывы Маяковского (вроде такого: «Чтоб легче был работы груз, коллективный договор заключит профсоюз»), и вольное обращение художников с образом вождя мирового пролетариата (в этих фотомонтажах Ильич нередко выполняет функцию визуальной метафоры, что плохо сопрягалось со стратегией его обожествления), и смелые композиционные и радикальные цветовые решения – словом, какой ингредиент ни возьми, всюду обнаруживаются формальные нестыковки с требованиями надвигающегося соцреализма.
А в неканоничности формы власть усматривала неблагонадежность содержания.
Намерение режима отодвинуть вольнодумцев от пропагандистского руля можно даже считать по-своему естественным. И фотомонтажи стали частью авангардного мифа, долгое время полузапретного, а ныне чрезвычайно востребованного. Разбирая изобразительную структуру этих плакатов и иллюстраций, сегодняшние художники и дизайнеры почти не обращают внимания на их политический смысл, вычитывая разве что авторские приемы. Пожалуй, в этом есть свой резон, но не стоит забывать, что без революционного контекста не было бы, скорее всего, и творческого подъема.
