Цивилизация
В Москве побывал Филипп Освальт, директор фонда «Баухаус Дессау», объединяющего под своей крышей институт, музей, колледж, летние школы и архивы, которые занимаются сохранением, развитием, популяризацией и актуализацией знаний о «баухаусе» — одном из базисных явлений эпохи авангарда, брата русского конструктивизма. Визит Освальта прошел в рамках дискуссии «Модернизм и его Великий нарратив: конец?».
Изначально «Баухаус» — школа, основанная в 1919 году в немецком Веймаре путем соединения двух художественных вузов. Ее программа была достаточно революционна для своего времени – молодые европейские кубисты, футуристы и другие антиклассицисты именно тут смогли найти место для учебы, соответствующее их интересам. Сегодня «Баухаус» — уже название стиля и даже больше – идеологии, ассоциирующейся в общественном сознании в первую очередь с архитектурой, хотя отделение по этому профилю в школе просуществовало недолго и уже под конец ее истории. Школа закрылась в 1933 году, как и многие другие институции в Германии при усилении позиций Гитлера. Впрочем, к тому времени течение стало уже достаточно сильным, чтобы и сегодня мы еще продолжали слышать его отголоски.
«Парк культуры» поговорил с Филипом Освальтом о том, что представляет из себя «Баухаус» сегодня и как стоит воспринимать этот стиль теперь.
— Расскажите, что это такое – быть директором «Баухаус Дессау»?
— Для меня до сих пор странно занимать эту должность. Я привык работать над современными проблемами, а в фонде — я это видел сразу — гораздо важнее исторический аспект. Так что теперь я куда больше вовлечен в исторические исследования, чем раньше. Мы стараемся находить связи между нашей темой и современностью, смещать акценты то в одну, то в другую сторону. Меня в моей должности интригует, что я сам вроде как не делаю никаких конкретных проектов — но управляю многими, курирую, обозначаю рамки. Такой своеобразный редакторский подход — в том числе и по отношению к традициям фонда. Большинство сотрудников работают у нас давно и постоянно, в силу долгой истории фонда многое дано заранее, тут не бывает эскизного проектирования «с нуля». В целом же работа в фонде дает куда большую свободу по сравнению с, например, университетской деятельностью.
— Вам помогает прошлый опыт редактора архитектурного журнала?
— Мне не очень повезло с учебой в институте, я не вынес оттуда ничего особенного, хотя поступал с твердым намерением стать практикующим архитектором. Так что журнал Arch+ стал для меня местом переосмысления профессии в исследовательском, теоретическом ключе. И одновременно — способом установить контакт с обществом: было бы неинтересно делать работу высокого качества, которую публика не замечала бы. Мне и в идеологии «Баухауса» импонируют именно социальные амбиции — его мастера стремились воздействовать на общество.
— Каким образом?
— У фонда есть в распоряжении исторические здания и коллекция, к нам приходят посетители и туристы, и мы стараемся дать им возможность исследовать историю «Баухауса», понять его героев в ходе взаимодействия с дизайном. Вот недавно создали собственный журнал, вышло уже два номера. Пытаемся в нем более или менее популярно рассказывать об архитектуре. Но не как о стиле и форме, а с точки зрения условий, которые наличествовали в момент появления «Баухауса», того, как они влияли на создаваемое, что происходило в обществе в этот момент.
Точно так же фонд подходит и к другим инициативам. В результате критическая дискуссия об айфоне как примере современного дизайна, например, оказалась вполне нашей темой. Мы ее и провели в прошлом году, построив разговор на вопросах о способах производства: их социальных, политических и экологических аспектах; об условиях начала использования и окончании жизни продукта. На мой взгляд, получилось довольно интересно — во всяком случае, отклик был довольно широкий. Или еще пример: в прошлом году на летней школе мы обсуждали общеконтинентальную энергетическую сеть, которая объединила бы все страны Европы. Это не имело прямого отношения к стилистическим вопросам «Баухауса», но было связано со свойственным ему утопическим мышлением и крупномасштабными проектами той эпохи.
Я скорее склонен воспринимать профессию как способ и средство ответа на запросы общества. Соответственно, я ищу лакуны, где инструментарий «Баухауса» мог бы пригодиться. Поскольку фонд не обязан приносить доход, то мы можем включаться там, где не справляются классические институции. Нас, можно сказать, спонсирует общество, и мы должны возвращать ему его инвестиции.
— А тема конца модернизма, которой была посвящена дискуссия на «Стрелке», — зачем об этом знать непрофессионалам?
— По крайней мере, в Германии этот вопрос в обществе обсуждается — правда, не так, как архитекторами или художниками. Идея «Баухауса» была нацелена на каждодневную жизнь — при этом была создана огромная критическая традиция, от которой ему самому теперь и достается — как, например, в последние десятилетия в вопросах градостроительства.
Впрочем, в то же время в мебельном дизайне модернистская стилистика продолжает быть весьма успешной и доминирует на рынке, хотя современные интерьеры, конечно, не таковы, какими их представляли в «Баухаусе», они куда более консюмеристские. Модернизм есть в нашей жизни, как одно из возможных предпочтений, находящееся в противоречии с традиционностью. Таким образом, формируется конфликт, из-за которого каждый человек ежедневно вынужден самоопределяться при выборе одежды, мебели, посуды, машины. Одни предпочитают «классику». Другие посещают нас в Дессау, чтобы посмотреть, как бывает «иначе»; это сотни тысяч людей в год, несмотря на то, что добираться из Берлина полтора часа. То есть они не попадают к нам случайно, а приезжают специально — значит, существует сильный интерес к теме.
Поясню на примере. Вот если вы ищете себе сборный загородный домик, в каталоге вы увидите много различных стилистических решений, включая и вполне себе модернистские, по крайней мере, по виду. Такое стилистическое восприятие вещей мне не особо близко, но важно другое — оно демонстрирует наличие у людей различных предпочтений, сосуществующих в одно и то же время. Мы более не можем довольствоваться одной эстетической моделью — у нас открытый тип общества. Это то, что нам дано, — соревнующиеся эстетики, и традиция модернизма остается одним из игроков в этом соревновании.
— Да, у вас не вполне модернистская позиция — авангардисты выдвигали постулаты о непререкаемости их способностей построить светлое будущее...
— В те времена казалось, что есть научное знание и оно может сделать счастливым, — позитивистское такое отношение. Попробовали — и стало понятно, что все не так просто, выявились противоречия. В конце года мы открыли выставку, посвященную архитектуре кибуцев (израильский вариант коммунального аграрного поселения, инициированный самими поселенцами в первой половине ХХ века, — «Парк культуры»). В последние 15 лет многие кибуцы были модернизированы, общее принятие еды и душа было отменено — у всех теперь есть личные кухни, а общественные столовые пусты. Это говорит о том, что эксперимент закончился, но жизнь в кибуцах продолжается. Мы показывали на этой выставке историю — историю того, как идея коммунальности, одна из ключевых для авангарда, успела побыть успешной, а затем провалиться. Нам важно увидеть, как идеи развиваются сквозь остальной исторический процесс, даже когда это развитие противоречиво. Ведь, поняв причины происходящего, можно получить науку на будущее. Учиться у прошлого стоит и на удачном примере, и на неудачном.
