Цивилизация
У 34-летнего Даниэля 47 хромосом. То есть у него синдром Дауна, а помимо этого обаяние, интеллигентность, чувство юмора, образование, хобби и работа. В офисе он знакомится с 46-хромосомной девушкой, у которой, соответственно, этого синдрома нет, зато есть синдром «бунта на корабле», состоящий из спиртного, случайных связей и прочих прелестей одинокой жизни. Знакомится и незамедлительно влюбляется. Правильный Даниэль, которому все дается не сразу, и неправильная Лаура, которая это «все» готова далеко послать. Симбиоз этих двух персонажей того и гляди норовит закончиться хеппи-эндом, торжеством социальной справедливости и гимном толерантности. Но что-то целый час мешает режиссеру расставить восклицательные знаки и оправдать название фильма, состряпав рождественский диалог (— я люблю тебя/— я тоже).
Это что-то принято называть объективной реальностью.
В реальности девушке, начавшей знакомство со слов «какой мииилый», приняв человека с синдромом Дауна за ребенка, довольно сложно увидеть в смышленом Даниэле мужчину. Друга, ангела, товарища, брата — это пожалуйста. А мужчину — это вам не деньги в благотворительный фонд отдавать.
На Западе по реабилитации «особенных» людей, будь то люди с ЗПР (задержка психического развития) или аутисты, уже давно проехал медиатанк. Голливудские тяжеловесы вроде «Фореста Гампа» и «Человека Дождя», россыпи фестивальных фильмов, обсуждение в СМИ, благотворительность превратили любое отклонение от доброжелательной улыбки в табу. Специальные курсы — да, работа — да, забота — конечно, деньги — не вопрос. Другое дело, когда речь заходит не о встраивании в систему общества «особенных» людей, а о непосредственном их участии в реальной жизни.
Заслуга Антонио Нахарро в том, что он поместил тему нестандартных людей в такой уголок общественного подсознания, куда мы предпочитаем не заглядывать.
Собственно туда, где формируются человеческие Нормы. Режиссер делает Даниэля подчеркнуто обычным: институт, работа, бассейн, тренажеры, футбол с друзьями на выходных. Будучи дауном, Даниэль не хочет быть особенным — генерировать десятисложные цифры или гениально играть на фортепиано, он хочет быть нормальным — найти девушку и создать семью. «В общем-то, я сам завязываю себе шнурки с 10 лет», — говорит главный герой своей возлюбленной, норовящей каждый раз помочь своему «особенному» другу.
По сути, режиссер деликатно намекает, что высшая форма терпимости — допустить их в мир Нормы, понять как Норму — остается даже для столь продвинутого общества недоступной.
В этом плане «Я тоже» приходит к тому смещению акцентов, к которому уже пришли проблемные фильмы о гомосексуалистах. Что гомосексуалист может быть поэтом, музыкантом и художником — общество уже хорошо выучило, а может ли он быть отцом — еще сомневается.
Проработав тему «особенности», кинематографисты начали разрабатывать тему «нормальности», и вот в этих дремучих краях до сих пор можно встретить существ с тремя головами и летающих великанов человеческой неофобии. Потому что консерватизм на самом бытовом уровне, припудренный благотворительностью, уже позволяет не тыкать в «особенного» человека пальцем, но еще не позволяет не отводить от него глаза.
