Цивилизация
Режиссер Питер Гринуэй давно считает, что кинематограф умер, всякий раз доказывая это своими фильмами. То, чем занимается Гринуэй, уже давно не кино: в лучшем случае он использует кинематографические приемы как одну из красок в своей палитре. И вот уже в третий раз перерисовывает «Ночной дозор» Рембрандта, объясняя, почему, на его взгляд, в этом полотне был зашифрован обвинительный приговор убийцам.
Гринуэй дважды рассказывал эту историю: один раз как байопик в «Тайнах «Ночного дозора», второй раз в видеоинсталляции, где при помощи несложных компьютерных манипуляций разными способами подсвечивал эту и еще несколько картин, утверждая, что так видны бездны новых смыслов.
Эпизоды из тех двух постановок вошли и в документальное эссе «Рембрандт: я обвиняю».
Ну ладно, не совсем документальное. Это своеобразный научпоп, которому очень идет любовь Гринуэя к сочетанию разных жанров. Режиссер вклеивает в назидательный рассказ о живописном полотне все, что попадется под руку: от постановочных допросов свидетелей до истории образа карликов в живописи определенного периода (Каких карликов? Зачем карликов?). Картина Рембрандта, таким образом, превращается в мультимедийный проект, и говорящая голова Гринуэя маячит на экране в том же месте, где возникали нарраторы в его «Чемоданах Тульса Люпера». Истории, всегда утверждал Гринуэй, не существует, и все сущее в мире может поместиться в книгу, в тюрьму, в чемодан. И в картину, без сомнения.
Неизвестно, верит ли сам автор в то, что говорит. Рембрандт запечатлел убийц, и, если всмотреться в указующий жест, станет понятно, кто сделал выстрел.
В руках у одного из персонажей чужая перчатка? Тень от руки капитана Франса Баннинга Кока не зря падает на гениталии его соратника? Развратники развратничали-развратничали и доразвратничались? Возможно, так все и было. Что здесь интересует Гринуэя?
Гринуэй учился живописи, знает историю искусств. Непохоже, что он переставляет фигурки «Ночного дозора» просто из любви к шарадам. Нет ощущения, что нынешнее его препарирование живописи основано на тех же приемах, что и давний фильм «Контракт рисовальщика». Он не играет в Годара, который делал в «Страсти» живую картину из того же «Ночного дозора». Он не играет и в Дэна Брауна, разглядывая классику в поисках сногсшибательного открытия.
Нет, Гринуэй с холодным любопытством смотрит не на картину, а на зрителя.
Фильм начинается с того, что Гринуэй обвиняет общество в визуальной неграмотности. «Да и почему должно быть иначе? Наша культура основана на тексте», — сухо замечает режиссер. И дальше с легкостью доказывает, что зритель действительно не умеет «читать» живопись, поэтому предложить можно любое прочтение — неграмотный зритель поверит чему угодно. Тем более такой чудесной версии, в которой есть все модные сегодняшние темы, от убийства до разврата. «Если у вас есть глаза, это еще не значит, что вы умеете видеть. Видим ли мы то, что видим, или то, что мы хотим видеть?»
Картина «Ночной дозор» у Гринуэя превращается то в эпизод из телепрограммы «Криминальная хроника», то в иллюстрацию к истории искусств, то в театральную постановку. Он как будто постоянно переключает источник света, не только в буквальном смысле. И если в начале фильма зритель еще помнил, что «Ночной дозор» был написан Рембрандтом ван Рейном, то к концу «Я обвиняю» происходит магическое перераспределение авторства. Гринуэй полностью присваивает эту картину себе. Питер Гринуэй, автор «Ночного дозора».
