«Хроники» Клеха скорее семейные. Год такой выпал на смерть родителей, связавшую эти заметки подобием сюжета, – 1999-й. И предыдущий, дефолтовый. И последующий псевдомиллениумный. Окончание одной эпохи. Начало другой. Квинтэссенция праха 90-х.
Автор не писал свое «Намедни» про конец 90-х. События, определившие эпоху, отобраны из тех, что запомнились ему одному, а не всем. И так, как они запомнились. И это правильно.
Всякие семейные хроники только этой субъективностью и ценны.
Помнишь иное – пиши свои семейные хроники. И нечего спрашивать автора, где он видел пустые прилавки московских супермаркетов после дефолта. И как сумел не заметить то, чем та осень запомнилась всем, – очередями и штурмом банковских дверей. В семейные хроники заносится лишь то, что было значимо для семьи.
Для Клеха, его семьи и страны были важны болезнь, гниение, распад, попытки им противостоять.
Хронология выстраивается вокруг смерти. На первых же страницах умирают многие. Не успеваешь разобраться со всеми веточками семейного древа, в том, кто здесь кому приходится дядей, мужем сестры племянника, двоюродной тетей в Одессе или просто родственником хозяина квартиры в Ясенево, которую снимают писатель с женой, перебравшись из Львова, как персонажи начинают болеть и умирать один за другим.
Люди вообще-то умирают. Всегда. В загробном мире покойной империи вокруг Клеха умирают чаще.
Повесился родственник хозяина квартиры. Умерла мать жены. Сбит джипом на Садовом кольце знакомый переводчик. Какие-то совсем молодые из львовской родни заделались челноками и были убиты. Известная актриса кончает самосожжением. Гибнет ее муж, затем отец. «Каждый из них рассмотрел в новой России лицо злой мачехи».
Смерти оставшихся малознакомыми читателю людей ложатся так густо, что автор чувствует, кажется, какую-то неловкость, неправдоподобие, и должен разоблачить очередной телефонный звонок с похоронкой на очередную родственницу, сбитую якобы машиной, и приписать подлог выжившей из ума звонящей.
В конце концов не абсурдистские же зарисовки о вываливающихся из окна старухах пишет автор.
Заметки о своей жизни, где семья болеет, умирает и разлагается на теле разлагающейся страны, которую спасти нельзя и не стоит, в ней надо жить, чего не скажешь о семье и родных, которых всеми силами хочется удержать на этом свете.
На тех, кого можно было бы назвать виновными во всеобщем распаде, автор смотрит в перевернутые стекла. Они мелки, по газетному шаблонны, почти кукольны.
Мелькает Березовский с зажатой подмышкой головой редактора купленной газеты.
Ельцин отрекается как в бреду. В здании Центрального телеграфа за бутафорским стеклянным глобусом политтехнологи и цинично подрабатывающие художники раскручивают очередную партийку. Этот верхний мир, отчасти знакомый автору по опыту, тоже череда смен разных жизней, явлений и уходов. Как и ближний мир семьи и знакомых.
Жизнь как череда жизней. Счет для многих открывают бегство, переезд, смена родины. Первая жизнь автора окончилась в львовской мастерской. Нет ни ее, ни его тогдашнего.
Надо начинать новую, со съемной квартирой в Ясенево и текстами, которые пишутся сами собой и неизвестно для кого.
И точно так же сменяют одна другую жизни попутчиков и едва ли друзей. Тот помаячил перед глазами и сгинул в интернете. Другой не поверил, что в старом доме в Абхазии, откуда его изгнали, его больше нет, вернулся проверить и погиб.
Автор и сам-то не очень верен своей корпускулярной теории жизни. Не то чтобы его донимали воспоминания. Но жизнь, после которой ничего не остается, лишена смысла. Так оно на самом деле и есть. Принять это невозможно. И Клех (или его герой, возникающий по мере этого жизнеописания) подбирает листочки с воспоминаниями ушедших – брата матери, почти неизвестной тетки и дневник бабки с описанием сезонных огородных работ. А там, где не осталось написанных слов, есть голоса умерших, записанные на магнитофон для совместного прослушивания с теми, кто знал покойного.
Есть такая стадия распада, на которой любые попытки остановить его лишь приближают неизбежное.
Ритуалы посиделок с переставшими быть близкими не сближают. В попытках примирения теряются остатки тепла. В окончившуюся жизнь лучше не возвращаться. Тут «Хроники 1999 года» ничем не отличаются от предыдущих и последующих лет. Пока хоть кто-то пытается делать то, что бесполезно и бессмысленно, есть шанс, что из распада прорастут новые формы жизни, мало отличимые, впрочем, от исчезнувших.
Компьютерного сбоя и конца света на рубеже веков не случилось. Все возражения на тему, когда было лучше и где мы теперь, предусмотрены и опровергнуты прощальным пассажем, напоминающим бессмертное кимовское: «Суровые годы уходят/ Борьбы за свободу страны/ За ними другие приходят/ Они будут тоже трудны».
Игорь Клех. Хроники 1999 года. М., «Новое литературное обозрение», 2010.
