Цивилизация
Стили, как травы. Звери, птицы и рогатые олени. То они пышно расцветают, поглощая всосавших их. То вдруг старятся и исчезают, вытесняемые новыми подражаниями биологической массы. Стеб девяностых, например, давно исчез как массовый вид разумного существа с прозрачной кожицей цинизма. Сохранился в творениях юных эпигонов, прозе Бориса Гребенщикова и в романах братьев Пресняковых, написанных по собственным сценариям. В чистом виде.
Незамутненным режиссерским глазом Кирилла Серебренникова или Ивана Дыховичного.
Проштампованный конвейером стеб вернулся к одиночкам на сохранение. Умирающий язык не способен к возрождению и развитию. Стеб, как мировоззрение, вырождается. Из двух совершенно необходимых составляющих – цинизма и сострадания — одна в нем заметно слабеет. Сердечная недостаточность ощутима.
У Пресняковых, хранителей вымершего стиля, процесс распада в самом расцвете. И лучше всего это заметно как раз в их книгах. В основе и первоисточнике. Без переводов на чужой режиссерский язык и обновленный стиль кино. От прозаической версии «Изображая жертву» к «Убить судью». Оттуда – в «Европу — Азию».
Кажется, это книга про то, как Пресняковы приезжали и жили на съемках.
Они там много пили, удивлялись. Им объясняли — как в кино принято и не принято. Тут же шли съемки на площадке. В книге все это перекладывается нарезанными последовательно кусочками сценариев. На обложке Пресняковы постебались над коммерцией, разыграв игру «По книге разлит сценарий, собери его фрагменты и выиграй ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ…».
Если хочешь слегка посмеяться над тем, что происходит со стебом в таких резервациях, как братья Пресняковы, в кино спешить не надо. Там Лазарева, Шнур. Одна слишком искренняя. Другой слишком серьезен. В книжных словах без людей смысл чистый. Без примесей чувств.
Персонажи пьесы со снимающими по ней фильм живут в книге как бы в параллельных мирах.
Не подозревая друг о друге, как рыбы в пруду и пьющие из него воду. Но кое-чем при этом делятся. Влияют. Герои пьесы становятся от присутствия рядом «живых» Дыховичного и Пресняковых с помрежами, актерами и осветителями, с реальной погодой, исчезающим не ко времени солнцем, как бы живее. У них слышен пульс, и пупырышки выступают от холода.
А так, вообще-то, они довольно холодные. Что бы с ними ни происходило.
Пьет ли водку милая компания отброшенных, играющих возле символической стелы на границе Европы и Азии фальшивую свадьбу инвалидов, с подставной матерью невесты и свидетелями… Вымогают ли под счастье этой убогой пары деньги с проезжающих. Или кричат они от боли. Или злятся. Или завистничают. Или читают монологи из прошлой театральной карьеры. Холодно, холодно, холодно. Как сбивает на дороге возле стелы гламурно обглоданную девицу «Жигуль-копейка» насмерть, безо всякого ужаса, словно оранжевый колпачок — указатель дорожных работ, так оно потом бесчувственно все и идет. Планы на заработки. Жалобы на конкуренцию нищих. Разборки с бывшей завистницей по сцене. И даже противостояние симпатичных жуликов некой символической буре, нагнанной вертолетом, вызванным Дыховичным на помощь съемкам из соседней воинской части.
Скорбное это бесчувствие исподволь распространяется на участников съемок.
Ждут ли они сигнала: «Мотор, начали!» Или устраивают революцию в ресторане гостиницы «Чайка», свергая финских туристов и устанавливая новые революционные законы отпуска спиртного только гражданам с российскими паспортами в подражание герою «Москвы-Петушков»… Или, напротив, уезжают под видом одного из братьев в жюри сочинского фестиваля, попутно снимаясь в очередной серии фильма про Майора Земана и живя в гостинице с чужой семьей, принятой за семью знакомого актера, которая, между прочим, к нему никакого отношения не имеет. Все так же они смешны и холодны.
Все тот же узнаваемый стиль.
Все понарошку для себя и по-настоящему для стеба, кроме смерти и отчаяния.
Все изводят друг друга, но, в отличие от героев Чехова и Сигарева, этого как будто не замечают.
Видно, жизнь под одной обложкой с героями Пресняковых для Ивана Дыховичного не прошла даром. Он уверял потом, что снял очень смешное кино. А в конце грустно заметил о героях: «Они никому не нужны».
И сам Дыховичный никому не нужен. И братья Пресняковы. И героические помрежи, с осветителями и операторами сумевшие снять фильм за месяц.
Никто никому не нужен.
Стеб выдыхается и умирает, теряя свою сострадательную составляющую. Герои жалки, но жалости не вызывают. Стела на границе Европы и Азии, у подножия которой разыгрывается этот остывший абсурдистский фарс в белых ночах Выборга, ничего не разделяет. Ни Европы. Ни Азии.
Кажется, единственный живой персонаж, призванный отдуваться за всех замороженных, – несчастная блондинка, застрявшая в какой-то процедурной капсуле и названивающая своему «Ке-ке». Она, как ни странно, абсолютно без мозгов по-настоящему страдает. Глупый голос ее, несущий пургу, жалующийся своему «Ке-ке», передают вместе с мобильником, в которым она живет, из рук в руки… Она устраивает сцены, выпрашивает сочувствия то у одного, то у другого… Вот так вот бьется, бьется, кричит, а никто не слышит.
То же делают и другие.
А сочувствие вызывает одна блондинка.
И в ней одной – последний живой выдох пресняковского стеба перед переходом в вечный музейный холод.
Братья Пресняковы. «Европа – Азия». М.: АСТ: Астрель, 2009.
