Цивилизация
Все-таки школьный курс литературы, сколько его ни модернизируй, способен отбить интерес даже к самым удивительным феноменам. «Социальная роль» комедии «Ревизор» и «типологические черты» помещиков из «Мертвых душ» тяжким бременем ложатся на неокрепшую ментальность и, увы, в большинстве случаев радостно сдаются в архив после экзаменов. Что с этим делать — непонятно. Не изучать Гоголя в школе вроде бы нельзя, тогда уж совсем дебилам придется выдавать аттестаты, а если изучать — то вот так. Разве что кому-нибудь повезет с учителем литературы. Или еще бывает, что самим отрокам и отроковицам западут в душу меткие гоголевские словечки и образы. Глядишь, через годы человек вздумает что-то перечитать — и тогда уж его наверняка зацепит. Не может не зацепить. А для умощнения эффекта порекомендуем эссе Набокова под бесхитростным названием «Николай Гоголь». Этот текст уж точно не оставит камня на камне от школьной тягомотины.
Можете счесть это вступление рекламой юбилейной выставки, открывшейся в ГИМе.
Она, конечно, гоголевским произведениям не равновелика, речь о другом — о намерении устроителей воссоздать предметную среду, в которой прошла жизнь юбиляра. Именно в случае с Гоголем особенно важна материальная культура эпохи, поскольку ею пронизано буквально все в его книгах. Откройте любую страницу любого сочинения — и через несколько строк обязательно наткнетесь на описание какого-нибудь эдакого шарфика, предмета мебели, олеографии на стене или рисунка обоев. Страсть писателя к бытовым деталям могла соперничать, пожалуй, только с его тягой к мистицизму. Не исключено даже, что это две стороны одной медали... Так вот, натащив в экспозицию, как в галочье гнездо, бесконечные столы и стулья, помещичьи халаты, крестьянские миски, самовары, табакерки, даже кузов ямской телеги, даже фрагменты римских развалин, музейщики словно предъявляют исходный хаос, который Гоголь потом преобразовывал в свою загадочную гармонию. Желание поместить всего побольше (вероятно, оно и было главным кураторским мотивом) тут оказывается на удивление уместным. Бог с нею, с организацией выставочного пространства.
Зато вон сколько всякой всячины, микрочастиц гоголевской вселенной.
Сортировать и классифицировать можно по желанию. К примеру, взяться отделять вещи, непосредственно принадлежавшие писателю, от прочих образчиков бытового уклада. Тогда придется перечитать множество этикеток, но в итоге вы сумеете найти и личный перламутровый образок, и палестинское мыло, захваченное из поездки в Иерусалим, и гербарий трав, собранный гимназистом Гоголем-Яновским в окрестностях города Нежина. Выхваченные взглядом драгоценные пустяковины быстро тонут в пучине иных предметов, но запомнить их вы успеваете. А есть и другой способ передвигаться по выставке — от текста к тексту, от рукописи к рукописи. Тут черновые наброски «Шинели», «Записок сумасшедшего», «Ивана Федоровича Шпоньки», по соседству письма к матушке, а вот еще послание Белинскому (отчего-то не отправленное), вот авторский экземпляр «Ревизора» с авторскими пометками... Так будете двигаться вслед за гоголевским почерком, пока не поймете в какой-то момент, что не так давно на этот текст уже натыкались.
А можно еще сыграть в узнавание персонажей и мизансцен — такая возможность тоже предусмотрена.
Шашки Ноздрева, льняной чепец Коробочки, умывальник Собакевича, черевички императрицы (самые настоящие, из шелка и на фигурных каблуках), булавы и пики из арсенала Тараса Бульбы со товарищи, целый витринный маскарад из сюртуков, мундиров, фраков, кринолинов (иллюстрация к «Невскому проспекту») — этот музейный набор легко превратить для себя в «угадайку». Наконец, можно сосредоточиться на изобразительном искусстве, образцов которого здесь предостаточно, и разглядывать украинские народные иконы, академические штудии, виды Рима, Москвы и Петербурга, портреты знакомцев Гоголя — и его самого, разумеется.
Словом, знакомиться с экспозицией каждый может по-своему. Понятнее ли после этого станет личность писателя? Есть сомнения. Кто не уловил чего-то важного в книгах, вряд ли «доберет» при созерцании мебели и посуды. Но затея с выставкой все же не бессмысленна. Она по-хорошему приземляет, оставляет тет-а-тет с предметами, которые чаще всего произведениями искусства не являются, зато подлинны и типичны. Что называется, «не мысли о вещах, но сами вещи». Пробуя зажигать об них свое воображение, достигаешь не самых великих успехов. А все потому, что не Гоголь. Вот он умел... Чужая гениальность познается и таким способом тоже.
