Цивилизация
В биографиях писателей Алексея Варламова есть что-то от спиритического сеанса и материализации духов. Оставаясь в тени, автор цитатами из современников и предшественников-исследователей творчества очередного героя вызывает его дух. Духи особо не сопротивляются. Образ «сволочи Алешки...» в «Алексее Толстом», например, возникал как бы сам собой на первом же десятке страниц. Михаил Афанасьевич оказался не столь сговорчив. Тень его, конечно, витает над страницами.
Но материализуется редко. И неохотно.
Приемы те же. Книга вот – не та. Она явно растянута и полна повторов (например, история с появлением монокля в глазу Михаила Афанасьевича рассказывается трижды и при разных обстоятельствах и временах). Обильные цитаты из известнейших биографов Булгакова (М. О. Чудаковой, А. М. Смелянского, а также дневников Е. С. Булгаковой) ничего к сложившемуся и слегка забронзовевшему образу не добавляют. Новые же подробности часто второстепенны, случайны, необязательны.
Иногда кажется, все дело не в свидетельствах, а в свидетелях. Толстому в этом смысле повезло куда больше. Там цитируются Бунин, Ахматова, Эренбург, Бальмонт, Белый, Волошин. Тут – жены и сестры героя вперемежку с выдержками из произведений безымянных сексотов ГПУ. Этот хор голосов, эти краски в портрете потусклее будут. И авторский голос писателя Варламова, пишущего книгу о писателе Булгакове, – он уже не мастерски связующий раствор между кирпичиками чужих цитат.
Он вынужден звучать соло.
И если в книжке о Толстом она сама влекла к размышлению, о чем эта биография, то в булгаковской Варламов вынужден спрашивать о том же себя. И подыскивать достойный и неочевидный ответ. И это ему удается с трудом.
Например, одна из версий многолетних бесплодных попыток Михаила Афанасьевича написать что-нибудь, что будет поставлено на сцене или напечатано, – месть духа г-на де Мольера за изображение себя и своих семейных дел писателем из таинственной Московии. А как же иначе? Ведь Михаил Афанасьевич сам называл себя автором «мистическим». Вот вам и подтверждение. Один классик мистически мстит другому.
То и дело в качестве комментатора событий из жизни Булгакова призывается на помощь тень графа Алексея Толстого. Потому что ничего иного на этом обильном и тщательно разобранном материале, кроме как вполне очевидные рассуждения на тему «Художник и власть», не растет.
А в книжке о Толстом эта тема Варламовым вычерпана была до донышка.
И, кажется, есть что-то знаковое в том, что у одного и того же биографа русский писатель, для которого «честь только лишнее бремя», получился и ярче, и живее того, который вопреки современности тащил на себе это бремя и мучился с ним.
«Неудачливость» булгаковской жизни разработана до тонкостей. Вплоть до самой последней цитаты над могилой из О. Л. Книппер-Чеховой: «Похоронили мы Булгакова… Думалось о его таланте и его неудачной жизни». Варламов считает эти слова лучшей эпитафией ушедшему на покой. Ищет самые главные неудачи этой жизни. И находит их в количестве двух. Утверждается: было две потрясших до основания и в конце концов погубивших Мастера трагедии. Квартирный вопрос и двадцатилетняя работа в стол.
Слава после смерти не искупает забвение при жизни.
Книга Алексея Варламова о месте Булгакова между многократно решившим квартирный вопрос и вопрос признания при жизни Алексеем Толстым и теми же Андреем Платоновым, Велимиром Хлебниковым и многими прочими, иначе, чем Михаил Афанасьевич, не увидевшими при жизни своих напечатанных строчек.
В каком-то смысле решившийся писать биографию «мистического писателя» и сам мистически обречен на неуспех. Не в смысле выхода книги. А в смысле ее удачи. Ведь хочет он того или нет – состязаться-то ему приходится с тем, о ком он пишет.
Воистину – булгаковские тексты – ловушка для биографа. Не говоря уже об автобиографических «Записках юного врача», «Записках на манжетах», которые можно цитировать (и цитируются ведь!) целыми страницами... Но и «Белая гвардия», и «Театральный роман», и «Мастер» — произведения, построенные из материала жизни Булгакова. Нет ведь никаких шансов, что, раскопав подноготную реальных фактов биографии автора и прототипов, сумеешь хоть как-то приблизиться в изображении к тому, чей путь описываешь.
И что делать? Не замечать эти тексты? Сообщать одни лишь факты тем, чье любопытство простирается за пределы книг Булгакова? Что там на самом деле было в Киеве в великом и страшном 1918 году? Кто жил под квартирой Турбиных-Булгаковых?
Этот мерзейший Василиса, оказывается, и в самом деле существовал.
Но был он вовсе не так мерзок и даже погиб при попытке бегства с баржи, на которой красные везли его с другими заложниками. И Тальберг действительно был мужем сестры Булгакова. Только звали его так-то, и в действительности служил он там-то. И в Маргарите сошлись черты второй и третьей жен писателя. И т. д., и т. д.
Все это хоть по большей части и известно, и вторично, но собрано довольно скрупулезно, записано и переписано подробно и представляет безусловный интерес для читающих биографии писателей именно с этой точки зрения – что там было на самом деле, и кто за кем стоял, и в каком виде попал в роман или пьесу. И избавляет от необходимости читать массу первоисточников десятков булгаковедов – автор их за нас прочитал и отобрал самое любопытное. А то, что Алексею Варламову так и не удалось повторить опыт создания живого образа героя, как в «Алексее Толстом», и Михаил Булгаков, при всей массе подробностей и сведений, приведенных о нем и его «неудачной» жизни в книге, так и не ожил – с этим можно и примириться, отнеся к разряду несбывшихся ожиданий.
Правда, после обильных и, к досаде читателя, не к месту прерванных цитат из «Записок на манжетах», «Театрального романа» или того же «Мастера» неодолимо тянет отложить 800-страничный том и перечитать первоисточник, чтоб снова удивиться, как из обычной писательской жизни, сухо и достоверно описанной Варламовым, с ее затравленностью, непонятостью и непризнанностью вырастает чудо булгаковского текста…
Но и в этом вреда, кроме пользы, никакого.
Алексей Варламов. Михаил Булгаков. М., Молодая гвардия, 2008.
