КультураКниги

Набили Кафкой косячок

«Растворимый Кафка» Зазы Бурчуладзе

Фотография:Ад Маргинем Пресс

|

«Растворимый Кафка» Зазы Бурчуладзе — сборник глюков, наркокомикс в цитатах, картинках и продолжениях венечкиных бесед с ангелами, из которых следует, что срок творения ограничен, распад вечен, но это вовсе не значит, что отчаяние не веселит душу автора и согласного с ним читателя.

Творчество Зазы Бурчуладзе приходит в Россию маленькими порциями в переводах с грузинского. Сборничками по сто страниц и грамм. Пакетиками с растворимым прахом Кафки. Дорожкой литературного кокса. Уколом психоделической прозы.

С первым сборником «Минеральный джаз» издатели явно перебрали. Не следовало начинать знакомство с препаратом таким мощным ударом, как повесть «Минеральный джаз». Непривычных от этого коктейля из «Старосветских помещиков», Хармса, Пиросмани, Венечки Ерофеева и Дали ведет с первых же страниц. А очнувшись и преодолев ломку, они, может, к Зазе больше и не прикоснутся. В «Растворимом Кафке» составители были куда осторожнее. И начинали с того, с чего и нужно. С косячка, давшего название сборнику. Кайф от него легкий и приятный. С послевкусием благожелательной мизантропии.

Проза Зазы, конечно же, чистая психоделика.

Причем самой последней фасовки. Из так называемого «психоделического реализма». Расширение сознания для автора – нормальное состояние. Он в нем пребывает, пока живет и пишет. Глотать таблетки и записывать собственные глюки под дозой – оставим это вечно живым хиппи шестидесятых вместе с Джимом Моррисоном, призраки песен которого то и дело лезут без спросу в повествование Зазы. Может, кто сомневался в сорокинском сравнении иных книжек с психотропными препаратами. После знакомства с Зазой упорство в подобном неверии подобно лжи бесчувственных.

В «Растворимом Кафке» есть даже сюжет, что на самом деле с наркотическими снами случается довольно часто.

Некая оторванная повествовательница, у которой муж и девственная «Ауди» в Дубаях, перелетает сутки из музея в театр, из одной утомленной компании, где курят, в другую, где глотают циклодол, и рассказывает в подробностях все, что с ней и в ней происходит. Она сквернословна и физиологична. Слегка зациклена на телесных отправлениях. Оргазмы без секса и газы, распирающие кишечник, занимают ее сильнее людских и городских фантомов. Пересыпая речь легким, как пепел, матком (интересно, как эти слова звучат на грузинском?), она вдруг замечает тягу к изнывающему от скуки писателю Зазе Бурчуладзе. Заза в этой грустной повести – как Феллини в своих фильмах в исполнении Мастрояни.

Искривление и аберрация реальности, иррациональность и фантомность расширенного сознания здесь как раз норма. Хотя и нельзя сказать, на чем же конкретно эта реальность так глобально свихнулась. Ну не на том же, в самом деле, что Заза то и дело снимает с героини реснички и с хрустом внимательно поедает их. Поимка и обрезание Зазой старичка в кустах парка Ваке совершенно логична после нудноватого пересказа анекдота из Ветхого завета о пирамиде из трех тысяч обрезанных плотей под стенами города Шехем.

А вручение Зазой на премьере «Чайки» Андрону Кончаловскому розы, бутон которой стянут свежеобрезанной крайней стариковской плотью, – всего лишь скучноватый перформанс для посвященной поклонницы писателя.

Если надоевшая реальность сама по себе давно стала глюком, то что же в этой прозе иррационального? Ответа нет, потому что он не нужен. Какая, в самом деле, разница, откуда берется ощущение, что ты болтаешься в неком не тбилисском пространстве с пустынными площадями и залитыми слепящим солнцем улицами? Куда интереснее — откуда он, этот нарастающий в ходе повествования странный хруст… А это крошится не материализовавшееся слово из названия романа Владимира Сорокина «Лед». На нем, вдруг оказавшемся общим для рассказчицы и Зазы (роман Сорокина тут вообще ни при чем), и возникла близость с циничным писателем, разыгрывающим Микки Мауса. Слово, ставшее общим, сулило им двоим переход из заглючившей до похабности повседневности в мир чувств. И они тут же принялись его крошить, чтоб избежать провала в естественность. Не надо опасаться ломки после «Кафки».

Тем более что она наступит непременно и точно обозначена в пространстве и времени. Ее начало на странице 73 в первой фразе повести «Фонограмма»: «В Телави героина не достать». Утоления боли в этой повести не предвидится, но оно непременно наступит, если дождаться впрыскивания заключительных «Семи мудрецов». Причем третьему из семи умников, болтающихся в пространстве кошмарного города, можно вместе с Зазой струйкой воды из детского пистолета снести половину уха. Чтобы услышать от него томный приговор совместному читательско-писательскому балдежу: «Разве это не аморально?»

Чтение Бурчуладзе подобно джазу. Импровизация вольная. Она не терпит насилия. Музыка сама возникает в этих сумасшедших выжженных строчках. Надо только вдохнуть ее, и она зазвучит. Известно, что при росте цен, массовых увольнениях и потере интереса к жизни читать книжки продолжают самые отчаянные. Бог весть, какая именно проза будет востребована в эпоху кризиса. Но «Растворимого Кафку» лучше припасти заранее. Чтоб был на всякий случай под рукой.

Заза Бурчуладзе «Растворимый Кафка». М. 2008. «Ад Маргинем Пресс».

  • Livejournal
  • Комментарии

Уважаемые читатели! В связи с последними изменениями в российском законодательстве на сайте «Газеты.Ru» временно вводится премодерация комментариев.

Главное сегодня






/nm2012/ssi/right_stuff/else.shtml

Читайте также


Золотой iPad и iMac по цене машины


Что ждет русского туриста в США


33 цитаты Оскара Уайльда, с которыми невозможно поспорить


Почему у вас такое бездарное начальство


Свежие леденцы от Google


Что на самом деле сделает вас элегантным


Как получить высший балл?


На что тратят деньги очень богатые люди


Почему мужчина уходит из семьи, если о нем заботятся


Я не такая, я жду трамвая