Цивилизация
Это непривычное кино, мутное, медленное, не сегодняшнее. Смотреть его — тяжелый труд, здесь не работают советы вроде «если как следует загрузиться перед сеансом, то хорошо пойдет», или «просто расслабьтесь и получите удовольствие». Экранизация повести Есенина, да еще про русскую деревню, да еще с обрядовыми песнями и дикими непонятными страстями — не то экскурсия по «загадочной русской душе», не то звериный лик православия-народности. Удовольствия не будет.
«Яр» Марины Разбежкиной — тихий темный омут, в котором нет смысла искать логических связей и реалистичности. Если ты в омут попал, тебе уже не до логики, тебе не выбраться. Если не попал — какая разница, кто там и почему умирает, кто и почему убивает, у кого под сердцем ребенок, а у кого под сердцем сам Яр, и вытравить этот Яр можно только с собственной душой вместе. Какая разница, что там светится у персонажей в крови, и почему Карев, главный герой, пытается порвать со своими корнями. Он бросает свою нелюбимую жену, беременную чужим ребенком. Карева считают умершим, и отныне все, чьи жизни он хоть чуть-чуть задевает, тоже умирают страшной смертью.
Да, в пересказе получается не то «Ночь живых мертвецов», не то новая версия джармушевского «Мертвеца», с его путешествием в последнем тумане.
На самом же деле «Яр» — сродни народным обрядам: современный человек ничего в нем не поймет, но если примет эту чуждую поэтику, сможет что-то прочувствовать.
Показом обряда — обряда опахивания, призванного остановить падеж скота, — фильм (в отличие от повести) и начинается: простоволосые нагие старухи и девушки бредут по полю в тумане. Если они встретят кого-нибудь, они путника убьют. Современный человек увидит в этом обряде только голых баб; языческие боги понимали, что это хороший способ выгнать из деревни Коровью Смерть.
Есенинская повесть «Яр» — крайне странный сегодня выбор для экранизации. Диалектизмы, непонятная одержимость героев, чужая, давно ушедшая жизнь, размытый и неактуальный сюжет, все эти брошенные женщины, умирающие мужики, кугукающие совы. Единственный, наверное, режиссер, который сегодня мог сделать из этой повести не умильно-сериальный лубок и не православно-деревенский глянец — это Марина Разбежкина, пришедшая в художественное кино из документального. К тому же филолог и фольклорист. Если судить по двум ее художественным фильмам, «Времени жатвы» и «Яру», она строит свое кино не по канонам классических художественных фильмов («давайте сделаем как у Годара» или «вот тут он падает, как у Джона Ву», или, самое обидное, «а вот тут, по голливудским законам, хорошо бы устроить кульминацию»).
Разбежкина слушает реальность. Не копается в людях и их психологии, не выстраивает мир вокруг человека, а помещает человека в мир и наблюдает, как он там тонет.
Не зря оператор Ирина Уральская (она работала у Разбежкиной и на «Времени жатвы») снимает природу лучше, чем людей: дождь у нее сверкает каждой каплей, вода затягивает, а люди просто барахтаются в этом природном киселе, оказываясь чуть ли не духами лесов, мельниц, озер, деревень. «Яр» — языческое кино. Это кино о природе смерти, о том, как засыхает трава, о том, что выбраться из омута, из привычного круговорота, невозможно. Но можно хотя бы попытаться.
И в общем экранизация получилась идеальная: не следующая в точности сюжету повести, но передающая ее отчаяние. Есенин писал о человеке, пытающемся уйти от своих корней. То есть, в сущности, о себе: уехав из деревни в город, он так и остался «певцом берез». Разбежкина в «Яре» во второй раз фактически пытается уйти от своих корней: документалист, она снимает игровое кино. И никуда от документалистики деться не может.
Да и не хочет.
