В Москву эту ловушку привезли в виде пяти «Кремастеров» Barney. Главный из опусов — третий, потому что он длиннее. Это важно, три часа смотреть ленту, сделанную из несуществующих реалий, без слов, читаемых действий, разделяемых чувств и т.п., сложно, однако люди в зале досидели до титров.
Барни снимает не кино: это ближе к текстам, не к беллетристике — отождествляться там не предполагается. Так что некоторое количество людей оказалось в ловушке зала №5: невозможно было уловить даже смыслы, употребленные автором (какие-то заторможенные масоны, а кто тут их ощущает). Так что на Барни работала и местная ноосфера, представив его еще более странным, чем он есть в натуре.
К тому же его опусы лабораторные, они не привязаны к реальности, разделяемой более чем одним человеком. У него там даже если и появились существующие пейзажи, то и они выглядят авторской сценографией. И все человеческие тела у него не тела, не человеческие, то есть. Все это невесть в каком слое существования, но существующем — он предъявлен.
То есть идеальная ловушка: люди, сидевшие в зале, явно занимались тем, что прицепляли свои ощущения к чему-то, что совершенно не предполагало их существования и, уж заведомо не было заинтересовано в их частных ассоциациях. Фактически их вынуждали отыскать в себе что-то, что сможет установить с этим чем-то отношения. А до конца досидит только тот, кто эти отношения установит, — и почти всем удалось.
Как кино «Кремастеры» ближе всего к «Ежику в тумане» и «Прошлогоднему снегу», который «падал». Там внутри происходит нечто, результат чего не очень важен. Смутное сочувствие в таких вариантах возникает за счет доверия к пространству, где все это вытворяется.
Если такое пространство признается местом, в котором можно как-то жить, то интересным будет уже даже его непонятное. Но, разумеется, «Ежик» все равно роднее.
Откуда социальное следствие: пространство, в доверие к которому вовлекаешься по ходу его предъявления, — всегда ловушка места. Это уже не о художественных штудиях, но о ловушке как инструменте втягивания человека на определенную территорию. А уж чем более она, ловушка-территория, узнаваема — тем сильнее поведется клиент, тем больше клиентов будет.
Например, ловушки легко делаются из истории родного государства, — множество граждан с удовольствием разместит в ее отреферированном пространстве свои ощущения. Здесь вот у нас подвиги, рядышком — слава, туда лучше не смотреть, там у нас трагические моменты, а вот если в ту сторону, то вон та-а-ам, за углом, блистательные перспективы. Хотя, в общем, все было совсем не так, а за тем углом пенсионеры стучат домино.
Это и есть Государственная Целостность: пространство, которое удовлетворяет Народ. В природе такие территории не предусмотрены, всякая из них — авторский проект, пусть даже продукт коллективного творчества масс, не осознающих, что окружающая действительность есть итог их малых умственных согласий. Нет никакого исторического материализма.
Морковка для подписавшихся здесь в том, что они ощущают свою защищенность, совсем вне связи со смыслом, который утверждает их территория.
Это ж бартер: они хотят быть приписанными к чему-то, а взамен позволяют обращаться там с собой, как угодно. Потому что это — крыша, а варианты Барни и др. им не годятся.
Но как возможно укорениться в вымышленном месте? А надо, чтобы некое живое вещество его обитателей заполняло пазы, дырочки и прочие щели этой территории. Это очень просто: надо лишь, чтобы у всех были проблемы — через них и происходит совокупление территории и частного лица. Кто, имея проблемы, сообразит, что они являются вовсе не тем, с чем следует разобраться, но — неотъемлемая часть этого пространства.
Так что эта ловушка проста: вот — наша территория, а вот — проблемы, которые тут должны быть у каждого. А другой реальности на свете быть не может.
