В 2015 году политика положила на обе лопатки экономику, а внешняя политика одержала решающую победу над внутренней. Стремительный разгром связей с Турцией после сбитого бомбардировщика продемонстрировал приоритеты сегодняшнего российского государства: национальный престиж важнее меркантильных расчетов. Сюрпризом это не стало, просто явлено было с ошеломляющей прямотой и откровенностью.
Тот же самый престиж, понимаемый как место в международной иерархии, заполнил нишу, о которой много говорили, — национальная идея, национальная идентичность.
Поиск того, что скрепит общество и государство, укажет направление развития, не раз становился темой публичных дискуссий после СССР. Очередной всплеск случился в 2012 году, когда Владимир Путин вернулся в президенты на фоне неожиданных трещин в общественном здании. Столичные протесты, объединившие представителей буржуазии с отдельными группами ярко выраженных идейных предпочтений (националисты, левые), показали, что назрел спрос на осмысление.
Шутейная модернизация в годы президентства Дмитрия Медведева оставила странное послевкусие, резко оборвавшись, но стала логичным завершением периода относительно беспечного потребления 2000-х. А та эпоха когда-то пришла на смену времени национальной депрессии 90-х и борьбы за выживание как на государственном, так для большинства граждан и на личном уровне. Ну и девяностые с их судьбоносностью и трагизмом обрубили незадавшуюся горбачевскую перестройку, так и не дав доспорить о путях и судьбах Отечества.
Из сегодняшнего дня вторая половина 80-х представляется эфемерным и заведомо обреченным интермеццо русской истории. Но выброс интеллектуальной энергии, накопившейся за десятилетия навязанного единомыслия, открыл тогда возможность для рефлексии, реанимировал палитру взглядов, глубоко замороженных советской системой. Власть, от которой, собственно, и исходила инициатива широкой дискуссии, быстро отстала и потеряла нить. Однако в калейдоскопической неразберихе последних лет империи билась живая мысль, пытавшаяся с разных позиций осмыслить фундаментальные вопросы государства, общества, международный контекст, сформулировать задачи на будущее.
Обвал СССР прервал процесс. Отчасти он выродился в фарс, когда карикатурным демократам противостояли ряженые патриоты, а вместо закосневших партократов пришли резвые и ни в чем не сомневающиеся технократы. Отчасти масштаб событий просто раздавил интеллектуалов, кто-то замолчал, опустив руки, кто-то засучив рукава бросился разгребать завалы, руководствуясь не большими идеями, а необходимостью что-то сделать здесь и сейчас.
Четверть века спустя кажется, что незавершенный тогда спор придется возобновить.
И без честного разговора о сущности страны, где все это происходит, движения вперед не случится.
В 2012–2013 годах, кстати, зачатки рефлексии намечались. Неслучайно Владимир Путин, который чутко ловит общественную атмосферу, так много говорил на идеологические и моральные темы. Даже малоприглядная история с панк-группой в храме приоткрывала важную ветвь дискуссии — о пределах свободы, об оптимальном коридоре между разнузданностью и мракобесием.
Обращение Путина к консервативным авторам и попытки сформулировать традиционные ценности, вызывавшие неоднозначное отношение, призваны были ответить на растворенный в воздухе смысловой запрос.
Украина все торпедировала.
С начала кризиса российское государство перешло в режим ЧП — немедленного реагирования на меняющиеся обстоятельства. Вместо споров о вечном потребовалась экстренная мобилизация, а тут нет более эффективных способов, чем обращение к «крови и почве».
Принципиальным является то, что для укрепления внутренней базы понадобились экстраординарные внешние обстоятельства. Парадоксальным образом реализуется положение внешнеполитической концепции, согласно которому основная задача внешней политики — создание условий для внутреннего развития. Сейчас необходимым условием становятся яркие успехи в противодействии внешним вызовам, доказательство способности государства играть ключевую роль на международной арене.
Тем более что повсеместная нестабильность — не плод воображения Кремля, а объективная реальность.
В случае с Украиной и «Русским миром» еще присутствовал элемент дискуссии об идентичности. Размежевание русских и украинцев в силу их очень тесной близости — безусловно, акт мучительной самоидентификации. Это, однако, имело и оборотную сторону — по сути, ограничение пространства действий России, сужение его до этнической русскости. К тому же неуклонная приверженность объявленной идее оказалась чревата не просто серьезными издержками, но и выходом процесса из-под контроля. Национальные чувства — субстанция взрывоопасная.
Сирийский поход — явление другого рода, претензия на статус сверхдержавы. Россия посягнула на главную прерогативу США после «холодной войны» — силовое наведение порядка там, где нужно, вне зависимости от конкретного интереса. Демонстрация силы — заявка на то, чтобы выполнять такую функцию регулярно.
Предложение сотрудничества Западу в этой сфере — свидетельство равноправного статуса. Готовность резко менять отношения с теми, кто такой статус не признает, — знак уверенности в себе. Ну и так далее.
Мы не вернулись к советской модели.
Да, СССР проводил активную внешнюю политику, а тезис о «республике в опасности» в разных вариациях присутствовал всегда. Но внутреннее устройство советского государства все-таки определялась не этим, а жестким социально-экономическим каркасом. Экспансия же вовне диктовалась идеологией, которая со временем превратилась в инстинкт соперничества с Америкой.
Как ни странно, сегодняшняя ситуация имеет больше параллелей с горбачевским временем, хотя и с обратным знаком.
Провал Горбачева во многом был следствием того, что его внешняя активность оказалась не просто успешней внутренней, но и превратилась в стержень всего.
Если вспомнить название его программной книги — «Новое мышление для нашей страны и всего мира», то «весь мир» очень быстро взял верх над «нашей страной». И идея «изменить мир посредством изменения себя» вывернулась наизнанку: внутреннее развитие Советского Союза стало функцией от трансформации мира, которую инициировал генсек. Результат известен. Сегодняшний мир намного менее стабилен, чем 30 лет назад, и такого рода зависимость от него еще более рискованна.
Какой вступает Россия в 2016 год? Страна, намного более заметная и влиятельная в мире. Общество, эффективно мобилизованное, но не вполне знающее, на что. Нация, столь же далекая от осознания себя и своего будущего, как и в прежние более спокойные годы.
