Екатерина Шульман
о новой роли
российского парламента

Эффект бабочки

Александр Архангельский о природе власти и символах России 2014-го

Александр Архангельский 29.12.2014, 09:51
Wikimedia Commons

Сражение за символы, нараставшее с начала нулевых, со времен перекодированного гимна, в 2014-м окончательно стало сутью российской политики. Все, что было важного, хорошего, дурного и ужасного в уходящем году, так или иначе связано с этими битвами знаков, войнами метафор, столкновениями образов.

В декабре парламентарии стали вносить предложения, которые прогрессивная общественность сочла бессмыслицей. Глава сената обещала отменить решение о передаче Крыма Украине как незаконное и принятое в обход тогдашних процедур (1954 год). Зампред думского комитета обороны потребовал пересмотреть постановление Первого съезда народных депутатов об афганской войне (год 1991). А его старший коллега – о юридическом анализе бомбардировок Хиросимы (1945), поскольку преступления против человечности сроков давности не имеют.

Все это идеи, начисто лишенные практического смысла. Отменяй порядки образца 1954 года, не отменяй, а для условного противника #крымнаш законнее не станет. То же и с Афганистаном, и юридическим анализом бомбардировок. Но

парламентарии сегодня действуют в другой логике: они уходят в удаленную историю, как герой рассказа Рэя Брэдбери «И грянул гром» отправлялся в эру мезозоя.

Случайно оступившись и сойдя с тропы, он уничтожил бабочку. Вернувшись, понял, что все переменилось. Все – от орфографии до власти; во главе страны стоит диктатор, а прежняя жизнь невозможна. Только если он не собирался покидать тропу, то они осознанно идут охотиться на бабочек. Чтобы после переделки прошлого – теперешнее переменилось. Объявим бывшее небывшим там – и увидим, как все засверкает здесь.

Александр Архангельский
Александр Архангельский

Страна писателей, страна ученых

Вспомним. Политический год начался Олимпиадой. Все Олимпиады нулевых сопровождались гимном будущим победам, переходящим в плач спортивного начальства: засудили. В Сочи золото и серебро считали, но сутью события было не место в медальном зачете, а первая сигнальная система. Пылающий светом сочинский стадион напоминал гигантский костер, который должен быть виден из космоса. Мы сигнализировали всей вселенной, что умеем строить города практически с нуля, что нам под силу победить природу и устроить зиму посреди субтропиков, и поэтому, ребята, зря вы нас не любите; мы ведь такие хорошие, если присмотреться.

На вопрос – чем же так мы хороши – отвечала церемония открытия (и закрытия – в удешевленной форме). Такого рода церемонии рассчитаны на многомиллиардную аудиторию; каждый зрительный образ, каждая мелодия, каждый эпизод должны быть очевидны для всех. После жесточайшего отсева оказалось, что хорошая Россия может предъявить себе и миру – свою тысячелетнюю церковную архитектуру, «золотой» век Толстого, модерн. Потому что нас опознают как родину Лентулова, Малевича, конструктивистов, бала Наташи Ростовой, переходящего в супрематизм.

Нас уважают как народ – победитель нацизма. А как страну большой политики – не знают и знать не хотят.

Из всех российских вождей в очевидный набор а-ля рюс попадает лишь Петр Первый, которому отводится роль шоколадного зайца в золотой новогодней обертке.

Но, видимо, это была последняя, запоздалая и бесполезная попытка предъявить себя миру как правильных, хороших парней, за грубоватым обликом которых прячется ранимая и светлая душа. Под прикрытием колонны русских гениев, всех этих Гоголей и Солженицыных, они же Пастернаки, в олимпийском Сочи проходили многочисленные совещания, на которых прорабатывался план полной перекройки постсоветского пространства. Крым берем? А Донецкую область? А пробиваем ли путь в Приднестровье? Чем придется платить? Что Запад проглотит, что нет? И это означало, среди прочего, что символический дресс-код Олимпиады не нужен.

Не успела кончиться Олимпиада, а все, что было там показано, внезапно обнулилось. Потому что сменилась задача. И практическая, и символическая.

Что, не захотели нас признать хорошими парнями? И не надо. Не полюбили беленькими? Воля ваша. Мы станем черненькими. А вы будете нас признавать и бояться.

Делаем пением лодку

Но страну писателей бояться нечего; страну ученых – тоже.

Бояться можно возрожденного СССР, про который любят повторять, что Сталин взял страну с сохой, а оставил с ядерной бомбой.

И в это ядерное качество мы начали переходить практически наутро после завершения Олимпиады. Набор символических («невзламываемых», как было сказано в первой предвыборной статье 2012 года) кодов был резко сменен. В момент принятия решения по Крыму решались вполне прагматические задачи, но политики внимательно следили за системой знаков, посылаемых вовне. И придавали этому особое значение.

Сначала крымский референдум был назначен на 25 мая и содержал размытый вопрос о вольном статусе; затем перенесен на 30 марта и переформулирован в вопрос о независимости – по косовскому образцу. Но в конце концов состоялся 16-го – с вопросом о вхождении в состав России. То есть с прямой отменой ялтинского правила, которому до сих пор следовали все, даже бесцеремонная Америка: распады государств признаем, присоединения территорий – нет. Даже воссоединения – и те лишь с полного согласия всех стран-победительниц без исключения. И дата, выбранная для точки танкового разворота, напрямую связана с «эффектом бабочки»: 17 марта (1991-го) состоялся референдум о сохранении СССР, но, вопреки ему, советская империя распалась. Крымский референдум, проведенный как бы накануне этой памятной даты, запускает процесс преодоления «главной геополитической катастрофы XX века». А 18 марта в Кремле подписывается межгосударственный договор.

Тут числа гораздо важнее, чем годы: 16-17-18.

Нас символически вернули в точку, из которой мы так долго выходили. Отменены лихие 90-е. Добро пожаловать в тот самый «обновленный СССР», который предлагался в марте 1991-го.

Но в том и дело, что,

начав работу с прошлым, остановиться уже невозможно; надо дойти до глубинного уровня, до неделимого ядра.

Или, если угодно, добрести до той самой бабочки, эффект которой был описан Рэем Брэдбери. Что и было сделано в декабрьском послании Федеральному cобранию. Крым вернулся в родимое лоно – не потому, что так хочет народ (мартовская версия). И не потому, что иначе Америка построит там натовские базы (июньская концепция). А потому, что это сакральная точка российской истории. Это наш мистический исток. Место, где крестился князь Владимир. Не Киев — мать городов русских, а Херсонес. Наша храмовая гора, взошедший на которую без нашей воли – обречен.

Мы не просто восстанавливаем СССР; мы не только бросаем вызов всей послеялтинской истории; мы меняем всю колею. Сразу. С самого начала. С древности.

Разговор переведен в такую плоскость, где нечего делать историку. Нереально опровергнуть то, что невозможно доказать. Конечно, это всего лишь риторика; но бывают слова, которые весомей, чем иные действия. «Я знаю силу слов, я знаю слов набат. Они не те, которым рукоплещут ложи. От слов таких срываются гроба шагать четверкою своих дубовых ножек». Под такие слова переверстывают все экономические постановления и ломают отдельные судьбы; под такие слова не страшно сформатировать запрос огромной массы населения на посадки и репрессии, которые не начались (и, надеюсь, не начнутся), но которые должны, как тени, гулять по освещенным стенам Храма. Если он действительно – опора новой России.

У кого сакральность, тот и власть

Началось все это, повторю, не сегодня; тут огромную роль сыграла осень 2011 года. Если вы подумали про смену лидера и отказ от идеи тандема, то зря. Я имею в виду миллионные очереди к Поясу Богородицы, выставленному в ноябре 11-го в храме Христа Спасителя. Здесь речь не том, кто прав, стоявшие или не стоявшие; каждый решает за себя и для себя. Речь о том, что

впервые с такой ясностью обнаружился мощнейший запрос на прямую встречу со святыней – мимо регулирующей власти.

В очереди на морозе сутками стояли люди, на которых опирается государство; не хипстеры какие-то; электорат. И власть, которой не откажешь в чуткости к малейшим колебаниям народных умонастроений, дала себе ответ на ключевой вопрос, что делать. Вступить в сражение за символы, стать в центре сакрального круга.

С этим связаны и массовые выставки в Манеже, от «Романовых» (где был выстроен мультимедийный образ внутренней Руси, поддержанной монархией и окруженной купленным врагом) до «Рюриковичей», где шлейфы современности протянуты в доисторические времена. И доставленные фондом Константина Малофеева – того, который станет спонсором донбасских дел, – Дары Волхвов. И тем более история с Pussy Riot, которая была воспринята верховными руководителями не просто как скандальная акция с нарушением этических границ, а как реальное покушение на миражи и атака на сакральный уровень, источник власти. И в конечном счете как попытка перехвата храмовых ключей. Теми самыми внешними силами, которые, как объяснит начальству выставка «Романовы», оплачивают всякую революцию в России. Начиная с декабристов.

Отсюда – «двушечка»; отсюда крайне жесткая реакция на любую попытку попросить о милости, тем паче оказать поддержку.

Между очередью к поясу, посадкой пусь, Корсунью и Донбассом есть прямая символическая связь, которая — а с символами по-другому не бывает — оборачивается жесткой реальностью.

Политолог Пушкин

Так в каком же периоде родной истории мы оказались и к какому рубежу подвел нас уходящий год? В этом нам поможет разобраться великий русский политолог и один из символических героев сочинской (теперь уже доисторической) Олимпиады. Пушкин.

В тяжелом 1833 году он создал «Сказку о рыбаке и рыбке», которую мы зря считаем детской. Потому что

эта сказка – не о жадности. И не только о вздорной старухе. Сказка эта о природе власти.

Вспомните сюжет. И наложите его на то, что происходило с нашими элитами в последние 15 лет.

Старик со старухой живут на берегу студеного моря тридцать лет и три года. Они не то чтобы очень счастливы, но не печальны. Да, корыто их разбито, однако для чего им огорчаться? Других корыт они не видели, им этого достаточно. Но в сети попадает золотая рыбка, и в их руках оказывается власть. И с чего начинает старуха? С нового имущественного статуса: она вдруг понимает, что была бедна, что корыто у нее плохое, что нужно чуть-чуть разбогатеть.

Поправив материальное положение, старуха делает следующий шаг и меняет свой статус в истории. Она становится дворянкой столбовою. Подчеркнем: не просто дворянкой, а столбовой, то есть родовитой. Ради этого приходится исправить ход событий и переписать их задним числом; срабатывает «эффект бабочки» — золотая рыбка должна вернуться в прошлое и подменить родословные книги. Фук-фук-фук, прошлое считать небывшим.

Теперь пора поставить вопрос о политических полномочиях. То есть стать настоящей вольной царицей. И всерьез задуматься о том, нужна ли рыбка как источник власти? Или можно сразу стать владычицей морскою, то есть богом, и пусть рыбка будет у нас на посылках.

Но здесь у Пушкина был очень важный эпизод, который он дописывать не стал, от чего сказка стала стройнее, а смысл ее довольно сильно пострадал. Старуха хочет стать папою римской. «Добро, будет она римскою папой». И вот уже перед стариком «монастырь латынский, На стенах латынские монахи Поют латынскую обедню», а на самой вершине вавилонской башни сидит его старая старуха. На старухе сарачинская шапка, «На шапке венец латынский. На венце тонкая спица, На спице Строфилус птица».

Судя по всему,

в 2014 году мы оказались именно здесь. У Вавилонской башни. Где кто сакральней, тот и прав.

Иметь реальную власть – значит непосредственно распоряжаться мистическим слоем истории, управлять эффектом бабочки, раздавать символы, как наделы.

После чего остается лишь одно желание. Которого рыбка не выполнит, а старуха оставит взятую страну с сохой. Она же разбитое корыто. Герой Брэдбери надломил прошлое и получил трагическое настоящее; героиня Пушкина покусилась на будущее («будешь ты у нее на посылках») и вернулась в прошлое.

Все помнят про «эффект разбитого корыта». Но ведь наступает год литературы. Не грех и Пушкина перечитать.

Автор — писатель, публицист