Соотечественник в Эстонии, так, кстати, досконально и не разобравшийся с премудростями эстонского языка, обрисовал свое отношение к своей новой родине с предельной прямотой: «Даже если эстонцы в чем-то будут не правы, я все равно буду их защищать. По одной простой причине: после того что им удалось сделать со своей страной, они имеют право на ошибки».
Таких, как он, в эстонском русском мире мало. Но больше, чем можно было предположить, хотя и явно меньше тех, кто готов по зову отчизны выйти с камнями на защиту Бронзового солдата. Наиболее же репрезентативную группу представляет, пожалуй, пожилой эстонский железнодорожник родом с Белгородчины. Эстонцы, которые в его путейской судьбе встречаются нечасто, говорят с ним, естественно, по-русски, и единственное, о чем он жалеет, что не учил в детстве немецкий. «Он бы мне сейчас пригодился: я все-таки житель ЕС». История с переносом Бронзового солдата ему не нравится, но защищать его он не ходил: «Я, как все эстонцы, живу на кредиты. Выгонят с работы — как платить?» Он время от времени наезжает в родную российскую глубинку, и его спрашивают, как он там уживается с этими фашистами. «А что я им скажу? Ну я же не виноват, что они фашисты. Тем более что за тридцать лет ничего плохого они мне не сделали».
К этой же группе примыкают мать со взрослым сыном на улице Фильтри, на воинском кладбище, последнем пристанище Бронзового солдата. «Обидно, — говорит мать, — и за Солдата, и за то, как к нам относятся». — «А как к вам относятся?» — «Как к людям второго сорта», — быстро отвечает она и смотрит на сына в поисках поддержки. Но сын вдруг страстно заговаривает совсем о другом: «Вы думаете, я верю, что эта шпана на погромах защищала мои права? Как можно было спекулировать ради политики Днем Победы?» Нарочито отстраненный взгляд матери заставляет меня скоситься, и я вижу, как она легко постукивает ногой по ноге сына, призывая его к сдержанности…
На вопрос, дискриминируется ли в Эстонии неэстонское население, по сведениям социологов, большинство русских отвечает без сомнений: «Да». Отвечая на вопрос, как проблема дискриминации касается респондента лично, он теряется. И еще: за последние пять лет значительно вырос процент соотечественников, уверенных в том, что Эстония в состав СССР вошла добровольно. Впрочем, в этом месте социологи отмечают явную связь с изменениями в самой России.
В России аналогичных исследований не проводилось. Но сравнение между тем напрашивается, и ситуация повторяется зеркально, с обратной точностью.
На личностном уровне россиянин прекрасно знает, как относится к нему государство.
Государство выселяет его из бутовских домов, заставляет часами париться в бесконечных очередях, отказывает в шансе тысячам больных, объявляя государственной тайной волосы и кровь (ничего не сказано, правда, про ногти, из которых международные вудуисты делают чучела наших государственных деятелей). На личностном уровне россиянин давно внутренне мобилизован на непрекращающуюся битву со своим государством, в чем прекрасно отдает себе отчет.
Но в целом в масштабах всего великого народа все между тем идет правильно. Никакой, можно сказать, дискриминации. Страна крепчает на глазах, мюнхенские тезисы затмевают личностный дискомфорт.
Все здоровые силы общества, как им и положено, забывают бутовские страсти, мгновенно объединяясь перед лицом эстонской угрозы.
Можно было бы преисполниться оптимизма и порадоваться хотя бы за зарубежных соотечественников, найдя в инверсии привычных мифов контуры спасительного шанса. Тем более что отчасти эта попытка оправдана. Русские диаспоры никогда не славились страстью к политической самоорганизации, и преданность избранным стереотипам — это обычный синдром добровольного гетто, в которые все более явственно превращаются очаги русского мира — Нарва, рабочие районы Таллина, Крым, латвийская Латгалия, Северный Казахстан. То есть повсюду, где можно устроить себе маленькую Россию, не только не читая местных газет и не обращая внимания на то, что это заграница, а совершенно искренне воспринимая любое напоминание об этом факте как посягательство на территориальную целостность. И тогда можно было бы предположить, что проблема рассосется сама собой, по мере бегства отдельных счастливчиков из этого гетто и их постепенного врастания в местную нацию, постепенно делая ее гражданской.
skin: article/incut(default)
data:
{
"_essence": "test",
"incutNum": 1,
"repl": "<1>:{{incut1()}}",
"type": "129466",
"uid": "_uid_1758949_i_1"
}
Переосмысление эстонскими русскими мифа о своей второсортности оборачивается не альтернативой, а экспортным вариантом все той же идеи, которой объясняют себе суть вещей сами россияне.
По мере укрепления нашего величия в мюнхенском жанре отличие теряет свою принципиальность и обретает характер прикладного нюанса. Российское сражение гражданина со своим государством на личном уровне и искренняя солидарность с ним в глобальном масштабе заставляют его тихо адаптироваться, укрепляя таким образом всеобщую стабильность. Личный же комфорт, как выясняется, нисколько не мешает в той или иной степени солидаризоваться с теми, кто во имя вымещения мифической обиды громит витрины и тащит все, что за ними лежит. Что, кстати, вполне отвечает представлению тех, кто руководит исторической родиной, о предназначении русского мира за ее священными рубежами.
