Владимир Путин обрел, наконец, официальное новое звание и должность на период после 2008 года. Он — «национальный лидер». По версии партии «Единая Россия» и обнародованного ей проекта своей стратегии под названием «План Путина», его наличие как национального лидера, в сочетании с поддерживающей его доминирующей политической партии в лице самой «ЕР», является верной и первейшей гарантией обеспечения стабильности, преемственности и поступательного развития страны в будущем.
Идея о том, что сохранение Владимира Путина в политике после ухода с поста президента является своеобразной палочкой-выручалочкой от возможных кризисов и потрясений, не нова. Ее реализация более или менее удовлетворяет задачам обеспечения стабильности политической системы, сглаживания внутриэлитных противоречий и разногласий после передачи власти преемнику.
Все кланы и группировки в основном сошлись во мнении, что «барин не уедет, барин нас рассудит».
Однако самого по себе магического вызывания к жизни «национального лидера» и плана его имени не вполне достаточно для ответа на другой и более существенный вопрос: возможен ли в России в обозримой перспективе масштабный социально-экономический кризис, каковы могут быть его основные движущие механизмы и можно ли его предотвратить.
Нельзя сказать, что этот вопрос не беспокоит российский правящий класс — очень даже беспокоит. Однако осмысление проблемы происходит преимущественно на уровне фантомов и мифов об «оранжевой революции», что и порождает соответствующий преимущественный способ реагирования и профилактики потрясений. В основном все эти меры сводятся к «подмораживанию» политической системы, борьбе с экстремизмом и тлетворным внешним влиянием. Исповедуемая властью идеология борьбы с будущими потрясениями базируется на том, что политический процесс нужно законсервировать, заткнуть дыры и сделать герметичной политическую систему государства. Тогда никто и ничто никуда не просочится, пар не вырвется, а уйдет в специально организованные, красиво оформленные и тонко настроенные на разные голоса свистки.
Этого будет достаточно, тогда как рождающими протестный потенциал глубинными социальными процессами и трансформациями заниматься вовсе не обязательно или можно делать это потом и по остаточному принципу.
Здесь уместно вспомнить о существующем в политологии законе развития социальных кризисов, который был сформулирован известным американским конфликтологом и социологом Тэдом Гурром. Его смысл заключается в том, что развитие социальных катаклизмов и революционных потрясений становится возможным тогда, когда слишком большим становится разрыв между реальностью, с одной стороны, и ожиданиями и надеждами, которые питает общество и массы граждан по поводу своего будущего, — с другой. Надежды на будущее вполне могут быть у людей и завышенными, однако это сути дела не меняет, а лишь усугубляет ситуацию, поскольку столкновение с реальностью от этого становится только болезненнее. Само же формирование в обществе чрезмерных надежд и ожиданий — опасный сигнал, безусловно требующий от власти ответственной реакции и корректировки политики в тех областях, которые могут порождать подобную «социальную эйфорию».
Есть довольно много оснований полагать, что в России массивный и угрожающий навес завышенных социальных ожиданий и надежд может сформироваться и войти в противоречие с реальностью уже в обозримой перспективе. Можно перечислить только наиболее важные и существенные симптомы.
Нынешний экономический рост и ресурсное благоденствие не ведут к исправлению зашкаливающих социальных диспропорций и кардинальному сокращению бедности в обществе, то есть не связаны с ростом социальной справедливости. Разница в уровне доходов между наиболее богатыми и бедными как составляла 15-17 раз, так и составляет. И это при том, что с учетом теневой экономики, а также в отдельных регионах эти разрывы достигают 20-30 раз.
Структура и объем социальной бедности кардинально не меняется. По одному критерию доходов численность граждан, находящихся «ниже плинтуса», составляет по разным оценкам 16-18%, а по парному критерию доходы/собственность беспросветно малоимущими оказывается более трети населения. При этом сама бедность связана не только с пребыванием в потенциально социально уязвимых и незащищенных группах населения (пенсионеры, инвалиды, неполные семьи и т.д.), но и, в значительной степени, носит характер «трудовой бедности». Когда полностью трудоспособные граждане не могут обеспечить себе своим трудом достойные условия жизни, а занятость часто носит характер «спрятанной» безработицы, и такая ситуация не рассасывается, в том числе потому, что уровень трудовой мобильности и миграции внутри страны близок к нулю.
Если при этом по телевизору все время говорится, что «жить стало лучше, жить стало веселее», а значительная часть граждан в окружающей их повседневности этого особо не чувствует, то эффект получается двойным. Не просто возникает чувство, что «нас обошли», но еще и постоянно стимулируется то самое ожидание: «ну вот еще чуть-чуть и вырастет, сильно вырастет благосостояние постсовестких людей».
Вторым существенным обстоятельством является сокращение каналов вертикальной социальной мобильности, замедление карьерных процессов и перспектив, отключение «на профилактику» или за ненадобностью «социальных лифтов», с помощью которых можно повысить свой статус и (или) приобщиться к тем самым светлым перспективам развития страны, которые где-то рядом, но не ухватишь. С одной стороны, замедление социальной динамики после периодов глубинных социальных трансформаций (каковыми были 90-е годы) является вещью объективной. С другой стороны, тем, «кто работает в офисе», молодежи, представителям социально значимых, но дискриминированных в нынешней социальной иерархии профессий (хотя бы тем же ученым) от этого не легче.
Особенно если «правила игры» предполагают жесткие, неравные и часто воспринимаемые в качестве несправедливых имущественные, клановые и корпоративные цензы на социальное продвижение.
Отметим также формирование массового среднего класса, который, если не строго социологически, но политически сегодня точнее всего может быть определен как «люди глубоко сидящие в кредитах».
Спровоцированный последними годами экономического роста потребительский и кредитный бум имеет для формирования завышенных социальных надежд ключевое значение. Ресурсно-конъюнктурный и, в этом смысле, не вполне заслуженный экономический рост страны, отражается в социальной структуре общества столь же не вполне обеспеченным и условным массовым потребительским благополучием за которое еще нужно будет платить. Разлитое в СМИ, в государственной идеологии, в речах чиновников и банковских агентов ощущение что «все хорошо, а будет еще лучше», провоцирует высочайший спрос на заимствования, которые позволяют улучшить текущее качество жизни или даже поднять социальный статус. Объем выданных населению России кредитов превысил 2 триллионов рублей и скоро может сравняться с объемом Стабфонда. Долг среднестатистического работающего россиянина банкам составляет более 28 тысяч рублей.
Одновременно в обществе формируется и жесткий, безальтернативный запрос на дальнейший быстрый, постоянный и непрекращающийся экономический рост и рост доходов.
Наиболее существенное для ситуации увеличение ипотечного кредитования при существующем уровне ставок и «ценовой недоступности» жилья в наибольшей степени влияет на формирование этой «ловушки ожиданий» и для самих граждан, и для государства.
Вряд ли реальность может всегда соответствовать запросу «обязательного благоденствия».
Тем более, если предполагать возможность наступления конъюнктурной экономической коррекции и видеть, что компенсирующих эту опасность более фундаментальных, структурных основ устойчивости экономики России пока явно недостаточно.
skin: article/incut(default)
data:
{
"_essence": "test",
"incutNum": 1,
"repl": "<1>:{{incut1()}}",
"type": "129466",
"uid": "_uid_1724466_i_1"
}
Реакция этого поколения на возможные катаклизмы и социально-экономические потрясения может оказаться и самой энергичной, и самой непредсказуемой.
В экономической сфере российская элита сегодня дозрела по крайней мере до постановки вопроса о необходимости инновационного развития. По видимому, в политике тоже пора переходить от информационно-пропагандистской заморозки к инновационным стратегиям, то есть работе с социальными изменениями и управлению будущими состояниями общества.
Одной эксплуатацией образа «национального лидера» здесь не обойдешься.
Да и Путин не железный, чтобы «выезжать» только на нем.
