Страх свободы

Дух барахолки не окончательно погасил идеологический импульс, последний оказался живуч, как ВИЧ.

В прошлое воскресение, которым стартовала неделя приобретения новогодних сюрпризов, в Центральном доме художника в завершение выставки-ярмарки «Полвека советского искусства» состоялся аукцион всяческой живописи, оставшейся после большевистского руководства отечественной «духовкой». В пресс-релизе сказано, что живописцы тех лет «существовали в рамках непрерывной традиции русского искусства». И содержится намек, что работы этого рода высоко котируются на западных аукционах. Относительно традиции авторы загнули: это все равно что о мальчике, рисующем «ножки, ручки, огуречик», сказать, что он продолжает традицию Леонардо в изображении человеческого тела. И насчет аукционов приврали: отдельные всплески интереса к академическому соцреализму имели место, но это было давно. Кроме того, котировался «суровый стиль», скажем, Иогансона, а не пионерки с загорелыми лодыжками и написанные с детской жизнерадостностью беспомощные березки и цветочки, коими изобиловала данная циклопическая выставка. А поскольку аукцион практически провалился, то надежды более трех десятков галеристов сбыть своей лежалый товар не оправдались:

приобретая некогда по вдовам и запасникам весь этот хлам за грош, они как раз и рассчитывали на мнимый интерес к советскому трэшу, но промахнулись и разбогатели на пятак.

Эстетизация бездарного, выпадающего не только из естественного ряда национального искусства, но и вообще из какого бы то ни было культурного ряда, идеологизированного совдеповского китча началась не сегодня. И не вчера. Быть может, началом послужили такие вехи: монография по архитектуре Паперного «Культура-2», распространявшаяся в самиздате двадцать лет назад, в коей содержалось немало остроумных наблюдений над сталинским ампиром, рассматриваемым в контексте истории мирового зодчества, а также первые выпуски неподцензурного журнала «А--Я» тех же лет с репродукциями, скажем, живописных концептуальных композиций Комара — Меламида типа «Сталин и Музы».

Во времена «застоя» это была своего рода защитная реакция советских интеллектуалов, для которых ироническое приближение к соцреализму и осмысление его вне контекста идеологии служило своего рода психотерапевтическим средством.

Наверное, здесь же следует искать и корни так называемого соцарта, имитировавшего американский поп-арт, но своеобразным советским способом — путем осмеяния сакральных для большевиков символов и осмеяния повседневной советской скудости. Разумеется, за два десятка лет это направление выродилось из элитарного иронического концептуализма в площадной и базарный жанр, поскольку идеологическое возбуждение сошло на нет. Сегодня изделия этого рода продаются непривередливым иностранцам на толкучке в Измайлове рядом с матрешками, значками с Лениным с кудрявой головой, пейзажами с церковками, звездочками младшего лейтенанта и переходящими комсомольскими вымпелами с золотыми надписями по кумачу. Кому повезет — и кирзовыми армейскими сапогами. И совдеповский китч опять предстал тем, чем и являлся всегда.

Однако дух барахолки не окончательно погасил идеологический импульс, последний оказался живуч, как ВИЧ. Но теперь он предстал не в эстетическом свете, но как некий пример того, каким жизнеутверждающим может быть искусство тоталитаризма. Большевизм оказался много шире, чем собственно утопический коммунистический проект и советская убогая практика. Шире и живучее.

Примером тому может служить на наших глазах оформляющаяся идеология некоего нового большевистского феодализма с рыцарским орденом посвященных, читай — видоизмененного КГБ, в качестве ядра общества и основной властной структуры.

Эта идеология оформлена в анонимной книге «Проект «Россия», продающейся на каждом углу и исторгнутой, скорее всего, из недр аналитического отдела спецслужб, а активным пропагандистом ее основных тезисов публично выступает, правда, без ссылок на первоисточник, актер и кинорежиссер Никита Михалков, давно подающий себя как убежденный монархист.

Культурных акций, пропитанных ностальгией по развитому социализму, предпринимается все больше, и они становятся все масштабнее. Вряд ли их устроители, а тем более участники, знакомы с идеологией нового большевистского феодализма, но стихийно и бессознательно придерживаются именно ее. Люмпенская тоска по так называемой сильной руке этой идеологией ловко используется, она эксплуатирует прежде всего главную болезнь нынешнего общества, причем не только российского, — страх свободы. А заодно и весь комплекс социальных предрассудков и ксенофобию. Причем идеологи нового порядка отнюдь не вступили в тайный заговор — они вступили в заговор явный. Настолько явный, что сегодня это уже читается как очевидная предвыборная агитация. Основной мыслью стало то простое соображение, что любые перемены сегодня гибельны для государства российского. А «свежее» и радостное социалистическое искусство как раз и должно воочию демонстрировать, как хорошо, когда ничего не меняется. А значит, от противного, как пагубны могут быть любые перемены, включая перемены главных лиц. Забавно, что эта выставка про «как хорошо в стране советской жить» совмещена во времени и пространстве с предновогодним базаром в том же ЦДХ, так что советская власть ассоциативно представляется Дедом Морозом, а ее искусство — елочными игрушками, поскольку веселый детский праздник при ней навсегда, включая, как мы помним, будни трудовые.