Отличие классического, овеянного революционной романтикой старого терроризма от политического бандитизма, получившего в современном мире одноименное название — очевидно и неоднократно артикулировано. Еще во времена начала второй чеченской кампании некоторые российские военные резонно выражали сомнение в оправданности присвоения организаторам безадресных массовых политических убийств того же имени, которым в России именовали Засулич, Желябова и Халтурина. Однако это имя все-таки утвердилось, — что, как представляется, способствовало некоторой «респектализации» достаточно гнусного и бесчеловечного явления. В каком-то смысле отождествление этих двух абсолютно разных явлений — выгодно власти.
Классический революционный терроризм был направлен против адресного врага — против противостоящей революционерам политической элиты. Объектом его были персоналии, в той или иной степени заслужившие ненависть если и не всего общества, то достаточно широких социальных групп. Угроза казни нависала над верхушкой политического класса, непосредственно ответственной за выработку и проведение определенной политической линии. В результате эти акции могли вызвать и действительно вызывали общественное сочувствие. Политический бандитизм современности, укрывающийся за маской революционного романтизма прошлого, наносит удар не по самой власти, а по абсолютно не имеющим отношения к политике ни в чем не виновным людям. Поэтому о сочувствии по определению не может быть и речи.
Стремясь отождествить эти два явления, власть имущие решают двойную задачу.
С одной стороны, они дискредитируют саму идею политического террора как средства устрашения власти — и тем самым работают на обеспечение собственной безопасности, лишая сегодня не существующий, но теоретически возможный адресный терроризм даже надежды на сочувствие общества. С другой стороны, они отчасти способствуют романтизации сегодняшнего «посттерроризма», направляя имеющийся протестный потенциал возможного террористического действия в явно более удобное и безопасное для себя русло. Если с точки зрения нормальной безадресный постерроризм явно бесчеловечнее классического революционного терроризма народовольцев и эсеров, то с точки зрения власти — он значительно более безопасен для самой власти. От него скорее пострадают рядовые граждане, жизнь которых с точки зрения непопулярной власти столь же малоценна, как и с точки зрения инициаторов посттеррора. А для них подобные акции вполне сохраняют политическую и инструментальную привлекательность.
Проще захватить школу или роддом, нежели штурмовать военную базу. Проще взорвать метро или вокзал, нежели организовать покушение на президента или премьер-министра.
Представим себе, что народовольцы, вместо того чтобы метать бомбы в царя и великих князей, стали бы взрывать церкви и вокзалы, понуждая общество оказать давление на правительство. Эффект был бы противоположным, общество скорее потребовало бы от власти жесткого подавления террористов.
Представим себе, что противники сталинской системы позволили бы себе захватить роддом или концертный зал и угрожать его взрывом, требуя, скажем, выпустить из тюрьмы тех или иных участником какого-либо (действительного или мнимого) антисоветского заговора. Это немедленно привело бы к отмобилизации системы и показательной карательной реакции — причем при восторженном сочувствии общества, публично и искренне требующего «смерти врагам народа», — а подобная акция надолго стала бы хрестоматийным примером «нечеловеческого звериного лика врагов советской власти».
Но в обоих случаях мы имеем дел с обществами, обладающими устоявшимися системами ценностей (верными или неверными — это абсолютно иной вопрос), с людьми, четко принимающими, что у них в жизни есть нечто, что больше их биологического существования, обладающими чем-то, за что можно умирать.
Современный мир, все больше условно характеризуемый как «постмодернистский», практически не предполагает наличия ценностей больших, чем человеческая жизнь.
И не потому, что жизнь рассматривает как концентрат таких ценностей, а потому, что не видит в ней ценностей больших, чем подобное «простое» существование. Один из расхожих слоганов времен «перестройки», сознательно или несознательно занесенный из тогдашней Европы: «Зачем надо все время что-то строить? Почему нельзя «просто жить»?»
Обществу, которое занято тем, что оно «просто живет», — абсолютно или почти абсолютно безразлично, какую политику проводит его правительство.
Оно, вполне естественно, не хочет платить жизнями своих членов ни за какую политику. Поэтому оно относительно аморфно, когда на его глазах бомбят Югославию или вторгаются в Ирак, но впадает в состояние истерии, когда за это приходится платить — и готово требовать от власти любой беспринципной капитуляции, любого отказа от избранной политики, как только выясняется, что из-за нее придется умирать. В этом — действительно слабость современного состояния западной цивилизации. Она точно учитывается и рассчитывается творцами посттеррора. С одной стороны, они стремятся добиться конкретного политического результата — изменить политику ведущих западных стран в отношении своих структур и своего мира. С другой — демонстрируют Западу его сегодняшнюю слабость, отсутствие потенциала для дальнейшего развития, пытаясь тем самым деморализовать и склонить к цивилизационной капитуляции. С третьей — они мобилизуют и вдохновляют своих сторонников, демонстрируя им, что их собственный человеческий потенциал, готовность умирать за свои цели — значат больше, чем все технологическое преимущество Запада. С четвертой, наконец, они показывают всему тому на Западе, что испытывает потребность обладать в жизни смыслами большими, чем животное существование, что только они в сегодняшнем мире являются обладателями таких смыслов.
Определенный соблазн для последних заключается в том, чтобы признать: западная цивилизация исчерпала себя, что она бесперспективна, что Запад сам является причиной борьбы против него, сам несет в себе разрушение и свою будущую смерть. Отсюда, в частности, в современной российской политической философии появляются тезисы об инородности России западному пути, подкрепленные, кстати, вполне резонными указаниями на циничность и двуличность политики ведущих мировых держав в отношении ее интересов даже в рамках официально декларированной антитеррористической коалиции.
Однако на самом деле ограничен и утрирован сам тезис о наличии «западного и не западного пути», сама попытка вывести Россию из рамок «западной цивилизации».
Россия в ключевые моменты своей истории демонстрировала не свою «неевропейскость», а свою европейскую инвариантность. Демонстрировала, что по пути прогресса и исторического восхождения, начатого Афинами и Римом, можно идти иначе, чем шла Европа. Это всегда был тот же путь, с теми же общими закономерностями, то есть, в принципе, единственно возможный путь прогресса, но в нем всегда были свои альтернативы.
skin: article/incut(default)
data:
{
"_essence": "test",
"incutNum": 1,
"repl": "<1>:{{incut1()}}",
"type": "129466",
"uid": "_uid_670182_i_1"
}
Автор - профессор Международного Независимого Эколого-Политологического университета
