Специфический коленный рефлекс чиновника, побуждающий его пнуть всякий раздражитель указом или судебным решением, удивительно долго не затрагивал книги и вообще интеллектуальную сферу. Хамские выпады «Идущих вместе» против Сорокина, возбуждение дела против Ширянова и прочие эксцессы вроде погрома выставки «Осторожно: религия» уравновешивались неправдоподобной свободой, возможной только в грандиозной неразберихе. В сущности, публиковать можно было все. Каждый обращавший внимание на книжные развалы помнит, как еще несколько лет назад там лежала «Моя борьба» Гитлера во всем готическом великолепии. Когда-нибудь это должно было кончиться.
::: Запрет «Книги единобожия» основоположника ваххабизма шейха Рашида ат-Тамими можно считать поворотным пунктом. Не потому, что этот религиозный трактат был написан три столетия назад. И не потому, что этот жест Савеловского суда поставил вне закона религиозное учение, бытующее в целом государстве — Саудовской Аравии. Впервые в новейшей истории России была запрещена книга неподобающего идеологического содержания.
По-своему это даже трогательно — запретить канон ваххабизма, изданный на русском языке. Вдруг Петя или Коля из Костромы или Липецка прочтут и объявят газават всему на свете. За подобными нелепостями стоит обычно истерическое желание клерков правовой системы соответствовать моменту. Легко представить, как судья открывает «Книгу единобожия» и читает: «...убивайте многобожников, где их найдете, захватывайте их, осаждайте их, устраивайте засаду против них во всяком скрытом месте!» — с заботливым пояснением, что в число многобожников входят христиане. После этого его пробивает икота — и готово дело. То, что среди православной литературы полно откровенно черносотенных изданий, волнует бедного чиновника куда меньше. Как и то, что «Книга единобожия» — исторический документ и важный научный источник.
Однако встроенный барометр срабатывает четко. Этот же барометр работает в многочисленных делах, связанных с пропагандой наркотиков, вроде экспертизы «Электропрохладительного кислотного теста».
Судебных запретов пока мало — просто потому, что издатели и книготорговцы с помощью органов сами учатся отличать хорошее от плохого, ощущать политическую конъюнктуру раньше, чем к ним придут, и самостоятельно убирают книги с прилавков.
Хочется думать, что все это просто эксцессы кособокого усиления государства. В разное время в Америке запрещались и изымались «Кандид» Вольтера, «Сказки 1001 ночи», «Лолита» Набокова, не говоря уже о Генри Миллере и Уильяме Берроузе. Борьба за нравственность в литературе продолжалась с конца XIX века до середины 60-х двадцатого. Да и сегодня режим довольно жесткий: многое из того, что идет на экранах Москвы, никогда не выйдет в Америке, достаточно вспомнить, с каким трудом там вышли в прокат совершенно невинные «Мечтатели» Бертолуччи.
~ Однако опыт жизни в России подсказывает другое. Начавшаяся ревизия интеллектуального пространства имеет своей целью не столько удаление с арены опасных субъектов, сколько инсталляцию барометра верного курса в мозжечок граждан. «Книгу единобожия» найти в сети — раз плюнуть. Героиновые подростки не читают Тома Вулфа. После Баяна Ширянова не хочется не только на шприц смотреть, но и на книги. Дело не в персонах и переплетах — дело в корявых попытках выстраивать государственную систему оппозиций добра и зла, инстинктивно внятную каждому чиновнику и гражданину.
Конечно, вопрос о цензуре является неразрешимым, то есть имеет много решений. К примеру, неизвестно, как повлияло на историю страны пристрастие некого Яндарбиева к чтению именно запрещенной религиозной литературы. Вероятно, никак, потому что, когда речь заходит о нефти и интересах могущественных кланов, книги и идеи отступают на второй план. Время книг и идей наступает, когда нефть поделена, а кланы договорились.
