Иранская фаза американского похода за великую трансформацию Большого Ближнего Востока интересна, прежде всего, тем, что обещает прямое столкновение абстрактной идеи демократии с ее конкретным региональным воплощением.

Не обязательно глубоко вникать в суть процессов, разворачивающихся вокруг Ирана, чтобы понять: шансы страны стать следующей целью США на Ближнем Востоке достаточно велики. Симптомы иракского сценария налицо. Как и в случае с Саддамом, первоначальные обвинения в укрывании оружия массового поражения плавно перерастают в обличения диктаторского террористического режима, угнетающего собственный народ. Из плоскости безопасности вопрос перемещается в плоскость идеологии. Оно и понятно: ведь чем больше пропаганда концентрируется на вопросах ОМП, тем труднее потом отвечать на вопрос «где?». Другое дело демократия: конкретных доказательств ее наличия или отсутствия требовать трудно — это вопрос интерпретации.

Иранская фаза американского похода за великую трансформацию Большого Ближнего Востока интересна, прежде всего, тем, что обещает прямое столкновение абстрактной идеи демократии (как ее понимают на либеральном Западе) с ее конкретным региональным воплощением.

Потому что если где-то в исламском мире и существует строй, который можно назвать местным вариантом демократии, то это именно Иран.

(Турция — особый случай, исторически и культурно она все-таки принадлежит к европейской традиции)

Как бы ни старались американские идеологи поставить знак равенства между режимами стран «оси зла», теократическое правление в Иране принципиально отличается от восточной деспотии Саддама Хусейна или северокорейской диктатуры, в которой сталинизм усугубляется конфуцианской спецификой.

В чем заключаются базовые критерии демократии? Источником власти является народ, проводятся свободные выборы, существует плюрализм мнений, оппозиция. Что касается происхождения нынешнего иранского режима, то даже на Западе не отрицают: исламская революция 1979 года не была навязана обществу, а стала поддержанным значительной частью населения восстанием против деградировавшего и неэффективного шахского режима (вопрос об оценке этой революции мы здесь сознательно выносим за скобки). Заметное отличие от партии «Баас», пришедшей к власти в результате череды военных переворотов, или «режима чучхе», принесенного полвека назад на советско-китайских штыках.

В Иране существует легальная оппозиция. Конечно, условия ее деятельности не сравнить с западными или даже постсоветскими, рамки иранским оппозиционерам установлены крайне жесткие, однако, по меркам мусульманского мира, это вполне действующий плюрализм. Где еще в исламских странах возможна победа на выборах кандидата, которому активно противодействует действующая власть? Между тем именно это случилось в Иране в 1997 году. Тогда на президентских выборах вопреки ожиданиям едва ли не всех наблюдателей победил не запланированный клерикалами-консерваторами спикер парламента Натек-Нури, а популярный реформатор Хатами. В Алжире, другой исламской стране, поэкспериментировавшей со свободными выборами в начале 1990-х, эксперимент этот завершился военным переворотом: пришлось корректировать выбор народа, проголосовавшего за исламистов. В Иране же волеизъявления граждан никто не отменял.

Студенческие волнения, протесты женщин против дискриминации, бесконечная борьба вокруг запретов и разрешения оппозиционных газет, дискуссии о реформировании ислама в кругах религиозных интеллектуалов — все это проявления хрупких ростков демократии, которые упорно пробиваются сквозь толщу наследия аятоллы Хомейни.

Самое главное: иранская модель не есть нечто застывшее, как режим Хусейна или Кима, это развивающаяся система, прошедшая путь от радикального воинственного ислама образца 1979 года к нынешнему, крайне консервативному, но поддающемуся воздействию и прагматичному во многих вопросах.

::: На это можно возразить: само слово демократия неприменимо к стране, в которой неверных жен побивают камнями, а иностранцев казнят за связь с иранками. Рискну предположить, что по мере развития иранской политической модели, если ей дадут развиваться естественным путем, наиболее дикие средневековые нормы местного правосудия уйдут в прошлое. А что касается общего подхода к справедливости, то респектабельные Саудовская Аравия или Объединенные Арабские Эмираты, где охотно рубят руки и ноги, отличаются от Ирана формой, но едва ли содержанием. Да и главный союзник США на Среднем Востоке, Пакистан, ушел от Средневековья недалеко: в прошлом году скандал мирового масштаба вызвала история с коллективным изнасилованием молодой девушки в одной из пуштунских провинций в наказание за грехи ее брата.

В мире ислама практически нет режимов, которые можно было бы назвать демократическими. Конечно, во многих странах авторитаризм приобрел изящные формы и научился имитировать (каждый по своему) демократические процедуры. На фоне многих государств — от Алжира и Марокко до Узбекистана и Малайзии — Иран отличается тем, что робкие проявления демократии там жестко контролируются, но не вырываются с корнем.

Провозглашая своей целью переустройство Большого Ближнего Востока, США имеют в виду не ту крайне специфическую демократию, которая может рано или поздно произрасти в каких-то из стран мусульманского мира, а демократию западного типа. Именно она, по мнению архитекторов из Белого дома, способна раз и навсегда преобразить регион, который сегодня является источником нестабильности для всего мира. Сможет ли импортированная модель существовать без американской военной силы? Хамида Карзая, сменившего нецивилизованных талибов в Афганистане, уже называют «американским Бабраком Кармалем», свободное волеизъявление в Ираке невозможно, поскольку приведет к власти шиитских авторитетов. До поры до времени сил Америки и ее ближайших союзников хватит на то, чтобы поддерживать созданные их руками «демократические» правительства в разных странах. Но даже у единственной гипердержавы потенциал не бесконечен.

Автор — главный редактор журнала «Россия в глобальной политике», специально для «Газеты.Ru-Комментарии»