Проигрыш

Хамовнический суд, зал номер 7, 24 ноября 2009 года.

Ходорковский: «Знала ли «Транснефть», в которой вы работали, сколько и от какого поставщика она принимает в трубу?»

Свидетель со стороны обвинения Тихонов: «Не могу сказать».

Ходорковский: «Вообще-то, «Транснефть», она только этим и занимается… А какую часть добываемой в России нефти…»

Прокурор Лахтин: «Прошу снять вопрос! Технология перекачки нефти не является способом хищения».

Платон Лебедев и некоторое количество людей в зале смеются в голос. Адвокаты и Ходорковский в один голос: «Да? А что же тогда является?»

Прокурор Лахтин: «Читайте обвинительное заключение».

Судья Данилкин: «Вопрос снимается».

Ходорковский: «Я прошу занести в протокол возражения на ваши действия, ваша честь. «Транснефть» перекачивает подавляющую часть добываемой в России нефти. Соответственно, 20% добываемой ЮКОСом нефти, хищение которой вменяется мне в вину, проскочить мимо совета директоров «Транснефти» не могло. А вы мне запрещаете задавать на эту тему вопрос уважаемому свидетелю».

Судья: «Следующий вопрос».

Цитирую по собственным записям, сделанным во вторник на очередном заседании суда «Государство против Ходорковского и Лебедева». Дополню, что свидетель обвинения не мог вспомнить, в какие годы он работал в совете директоров «Транснефти». Не смог объяснить, как именно он подсчитывал причиненный ущерб. Будучи сотрудником департамента ТЭК Мингосимущества, вынося свое суждение о компаниях, входящих в ЮКОС, «не знакомился с консолидированной отчетностью ЮКОСА, в частности за 1998–1999 годы».

А в это время прокурор Лахтин без помощи коллеги не мог найти нужные ему страницы дела. Раздражался, срывался, повышал голос и откровенно нервничал. В запале назвал Ходорковского Михаилом Сергеевичем. В качестве последней попытки переиграть обвиняемых, доведших свидетеля до четвертого или пятого стакана воды, попросил его прокомментировать протокол собрания акционеров «Томскнефти», на котором свидетель не был и к которому не имел отношения. И в ответ на возражения адвокатов и обвиняемых, а также некоторое недоумение судьи сказал, что перефразирует вопрос и просит свидетеля все равно оценить это собрание — хотя бы «с помощью каких-то сторонних источников, в том числе средств массовой информации». Сопоставив это нестандартное предложение прокурора с тем фактом, что тот же свидетель не мог вспомнить даже годы собственной работы в компании, в которой он работал, я отложила ручку.

Этот театр абсурда надо, конечно, снимать на камеру. Это не для черного по белому. Надо снимать профессиональную беспомощность прокуроров и приглашенных ими персонажей, которая в полной мере проявляется, стоит Лебедеву или Ходорковскому открыть рот. Надо фиксировать всплески прокурорского раздражения, которое почему-то проявляется главным образом не в замечаниях по сути дела, а в попытках перейти на личности. Прокурор Ибрагимова — Ходорковскому: «Тут что-то говорили о судебно-психиатрической экспертизе. Мы еще к этому вопросу вернемся… Вы сегодня крайне возбуждены…» Хотя МБХ, смиренно принимавший каждое очередное «не знаю», «не помню», «не был», «не понимаю» свидетеля, казался тишайшим на фоне не на шутку возбужденного Лахтина. Ходорковский и Лебедев за несколько часов легко доказали любому непредвзятому наблюдателю (не знаю, относится ли к таковым судья), что свидетель-то голый, липовый, подставной — назовите как угодно. Ходорковский на всякий случай напомнил госпоже Ибрагимовой, что еще недавно она объясняла, что в термине «подставной» нет ничего оскорбительного. Ибрагимова не упустила возможности тут же вступить в диалог с Ходорковским, но не по поводу показаний свидетеля, а относительно состояния обвиняемого. Если бы мы были не в суде, я бы предположила, что она откровенно флиртует с обаятельным подсудимым, столь персональный характер носят все ее ремарки.

Я была в этом суде не 10 и не 15 раз. Всякий раз встречала там одного пожилого иностранного юриста. В начале процесса ему казалось, что все происходит вполне цивилизованно и правильно. На днях я спросила, остается ли он при своем мнении. Он ответил, что бывал на таких процессах и, как правило, они заканчиваются обвинительным заключением. Поскольку и судья, и прокуроры представляют государство, они как бы заодно. Иначе, считает он, на процессах с участием присяжных. Я спросила его, чем может закончиться этот процесс. Он ответил, что при таком течении процесса, которое он наблюдает, у судьи есть выход — осудить (если уж у него нет выбора) обвиняемых, но сроком на несколько месяцев. Я удивленно подняла брови — типа, ну совсем не врубается иностранец. Он задумался и попытался улыбнуться.

Я не знаю, просчитывали ли те, кто затевал этот процесс, опасный эффект, который возникает у присутствующих в зале. Вряд ли. А напрасно. В зале номер 7 Хамовнического суда города Москвы возникает жгучий стыд за государство. Государство в лице его обвинителей, их экспертов и их свидетелей выглядит ничтожным, слабым, лживым, неумным, бездарным, наглым, игнорирующим здравый смысл и уж точно не правовым. И чем дольше продолжается этот процесс, тем это яснее и понятнее не только зрителям, но даже охранникам. Государство проигрывает этим двум мужчинам в «аквариуме» интеллектуально, поведенчески и фактически. Государство оказывается слабее их во всех отношениях. Государство может тянуть с этим делом сколько ему вздумается, может вынести любой приговор, может «закатать» этих ребят на годы, но оно не может у них выиграть. То есть оно им уже проиграло. Иногда мне кажется, что отражение этой очевидной мысли читается на лице судьи Данилкина, особенно когда он обращает усталый взгляд на прокурора Лахтина.