Цивилизация
Дружбе и, скажем так, жизненному родству славянских народов, образовавших три суверенных государства после распада СССР, пришел конец: Украина в другой лиге. Вот если без злорадства или, там, зависти — с проведением парламентских выборов, которым нет аналогов в постсоветской истории, на Украине режим президентской власти сдал вахту парламентской демократии. Тем интереснее, оставшись наедине, двум историческим союзникам осмыслить, что связывает их, быть может, меньше, чем разделяет. Что в них осуществляются разные сценарии несвободы.
Россия, говорят, превращается в Белоруссию. Что-то родственное у двух братских народов, безусловно, есть. Представление о контроле. Внушительные объемы цензуры в СМИ, особенно на ТВ. Общий тренд к полной изоляции установившихся в наших странах правовых режимов: нацеленные на обход институтов экстрадиции принципы заочного осуждения, которые готовится ввести Россия, служат лишним подтверждением, что в глазах международного сообщества российская юридическая практика равноценна белорусской. И в Москве, и в Минске смена политического порядка возможна только как результат кризиса этого порядка.
Это не все. Вполне сравнимы, надо полагать, масштабы проводимой сверху фальсификации общественной жизни, подрывающей внутреннюю легитимность всей конструкции. Утверждение, что «честные выборы» (что бы это ни значило) дали бы аналогичный эффект — это известное «а Лукашенко и так выигрывает», — лишено смысла, потому что выборы тут не выборы. В Кремле умеют тоньше изобразить политическую полемику, в Минске более прямолинейны. Но как можно говорить об «объективном гандикапе», когда логика политического выживания определяется отсутствием альтернативы и общим климатом?
Нынешняя Россия пытается воспроизвести картину полутоталитарного позднего совка, а Белоруссия живет при относительно мягкой личной диктатуре. С 2000 года в России не прекращается строительство «партии власти». В Белоруссии ее просто нет. Кремль установил над парламентом политический контроль. Минская администрация зашла с обратной стороны и приравняла к законам президентские указы президента. Лукашенко харизматичен. Путин, скорее, воплощает природу власти.
Но, вообще, дело не в эффекте, а в отношении. Рассказывают, когда ныне арестованный кандидат Козулин в отведенном ему предвыборном эфире широким движением порвал портрет президента, это произвело впечатление разорвавшейся бомбы. В России это невозможно себе представить. И не потому даже, что запрещено, а потому, что решительно непонятно, кому и что сообщил бы подобный жест.
В Белоруссии поза «против» самоценна, имеет четкий и ясный смысл и составляет общественный ресурс оппозиции: вы тоже против — присоединяйтесь.
И к выборам оппозиция выводит на площадь 15 тысяч человек. Всего 15. Когда у нас в последний раз политический митинг собирал такое количество людей?
Представьте себе лидера оппозиции. Что он сегодня может сообщить? Что он против? Против чего? Можно быть против чиновников. Нормально. А кто за? Или против коррупции. И отличие российской стабильности от белорусской диктатуры состоит в том, что у соседей, пусть для некоторых, выступление против составляет позитивную программу. Есть люди, которые находятся в состоянии внутренней войны, и для них протест определяет их достоинство. У нас таких людей нет. Вообще нет.
У нас «состояние против» составляет жизненную платформу политической апатии: мы и так прекрасно знаем, что все плохо.
Не что-то конкретное, а в целом. И не готовы в этой связи что-либо предпринимать. Потому что нам это знание не мешает, а, скорее, наоборот, помогает жить.
Развитые демократии построены на конкуренции программ. В недемократических режимах пафос протеста против генеральной линии конкурирует с самой генеральной линией. В Белоруссии, спору нет, порядки жестче, оппозиция слабовата и перспективы неясны. В сегодняшней России нет интереса: протеста много, но слишком уж скудный спрос на пафос. Как на скисшее молоко. Это просто не модно, в конце концов, с апломбом произносить банальности или слушать их. Вы пошли в политику? Вы такой несовременный, вы отстали.
