Цивилизация
«Оранжевая революция», на профилактику которой Кремль бросил все свои силы, - это, конечно, чистая абстракция. Такая довольно глупая метафора грядущего политического кризиса - неизбежного, непонятного и неизлечимого. При этом Россия живет в режиме реальной террористической угрозы. Но где настоящий террор, а где наваждение смены власти, уже и не разберешь.
Эти страхи давно сплелись в единую шизофреническую картину тотальной паранойи, государства в панике. Каждый закуток у нас одновременно майдан и укрепрайон боевиков.
В этой логике революция - примерно как старение с последующим уходом. Общий для всех конец, с которым ну совсем ничего нельзя поделать, но который на традиционном субботнем совещании с силовиками все-таки было решено попробовать в пожарном порядке остановить. Шеф же сказал под камеры: сделать все возможное. Медики принялись за работу. В знакомом жанре комического триллера о паранормальных явлениях. Когда столы хлопают дверцами, включаются телевизоры, собаки разговаривают и вообще идет жестокое наступление на психику. Неясно, откуда ждать удара, и, что еще хуже, в чем его практическая цель. Стратегическая - понятно, свести с ума. Остается одно - заколачивать дверцы, отключать розетки, замазывать щели и тупо сверлить взглядом комнатную тьму.
Ну вот, навскидку, из последних новостей. Мещанский суд в Москве. Все оцепили, проверяют проезжающий мимо транспорт, поставили металлоискатели. Нельзя отказать защитникам Ходорковского в проведении пикета у стен суда, но можно организовать на этом месте плановые ремонтные работы, привезти бульдозеры. Могло же так случайно совпасть, что понадобилось чинить дорогу? Могло. А зачем это все? От террористов. Ну и еще - это же очевидно - от олигархов в изгнании, если они вдруг попробуют взять штурмом здание. - Но это же безумие, какой штурм! - Нет, обычная осторожность. От этих пчел всего можно ждать.
Или многотысячные шеренги «Наших» ни с того ни с сего берут штурмом целый район Москвы. Показывают свою силу. Чтобы те, кому надо, поняли - никакой революции не будет, мы на одного вашего сотню «Наших» приведем. Но кому адресовано это послание? Писателю Лимонову? Кондолизе Райс? Михаилу Касьянову? По которому прокуратура ведет отдельные плановые работы с прочесыванием экс-минфиновцев, вместе с бывшим премьером работавших над урегулированием госдолга. Спецслужбы трясут промышленников, не образовались ли на их предприятиях подпольные штабы оранжевого бунта. Или уже совсем свежее: ФСО повышает безопасность магистралей и требует демонтировать придорожные рекламные щиты. Безопасность от кого? Ни от кого! Неправильно поставленный вопрос. Здесь обратная логика: кто тут против нашей безопасности? Из общей экономии лучше сразу спрашивайте, кто за.
ФСБ зачитывает дежурные доклады по США и международным фондам. Составлен словарь контрреволюционных терминов. Введение «внешнего управления» в России, которое тут же обернется ее распадом, объявлено основной угрозой. Выражение «безопасность государства» приобрело отчетливый сакральный смысл. Ради нее вводят цензуру на ТВ, снимают премьеров, отменяют выборы депутатов и губернаторов, останавливают реформы и шлют в тартарары подобие фондового рынка. Ее, безопасности, основное свойство, что она недостижима в принципе. Это как с простудой - что бы вы ни делали, рано или поздно заболеете все равно.
Кремлевские политтехнологи внутри себя понимают, что американцы не при чем, они тоже метафора угрозы, а не сама угроза.
Что это что-то в государстве, от нас самих покрывает коррозией блестящую новенькую вертикаль и вводит архитекторов России в нервный ступор. Что-то не доступное пониманию и обработке спецслужбами и на госканалах.
А пластилиновые институты, которыми в целях безопасности заменили натуральные, ни на что не годятся и только портят дело: вроде рельефно стоят вокруг, а обопрешься, и рука проваливается по локоть вниз. Страх майдана - мистический, неизбывный и всесильный. Происходящий из сомнений в собственной легитимности, свойственных команде Владимира Путина, он определенно отражает ее внутреннее убеждение, что как сегодня Россия, конечно же, жить не может.
