Цивилизация
Александре Духаниной, первой задержанной по делу о столкновениях на Болотной площади 6 мая, судя по словам ее адвокатов, предъявили куда более жесткое, чем ожидалось, обвинение. Этому может быть два объяснения.
Первое: после ареста Духанину посадили в не тюрьму, а под домашний арест, что для нашей системы беспрецедентно мягкая мера. Чтобы неожиданное решение судьи не было принято за слюнтяйство властей, обвинение ужесточили. А уж что там решит суд — дело отдельное.
Вторая версия предполагает, что у власти есть желание напугать разгулявшихся оппозиционеров. Навести страху проще всего кажущейся бессистемностью репрессий. Это испытанный способ: выхватить из толпы кого-то одного и очень жестоко его наказать. Разбираться, кто чего натворил на самом деле, никто не будет: кого захотели, того и повязали. А теперь, как бы говорит власть, подумай, гражданин протестующий, какие у тебя есть гарантии того, что следующим крайним окажешься не ты. Не обязательно ведь сажать: проверили документы у десятерых, а о двоих из них сообщили по месту учебы или работы. В автозаке сидели восемь молодых людей призывного возраста, а потом повестка пришла только одному из них. За беспорядки на Болотной площади прихватили в тот день несколько сот человек, а «закрывать» будут троих-четверых.
Расчет делается на то, что подавляющее большинство в страхе откажется от активного протеста.
Одно дело — походить с друзьями по улице и, возможно, за это посидеть в автозаке, а другое — разменять карьеру и просто обустройство жизни на сроки и другие серьезные санкции. У государства достаточно ресурсов для того, чтобы отравить жизнь любому человеку или даже группе лиц.
Разбить протестное движение на две части — умеренную, которую можно принудить к отказу от активных действий, и радикальную, которую легко санировать с помощью сугубо полицейских мероприятий, в разные времена и в разных странах мечтали многие руководители. Некоторые пытались идти по этому пути и даже добивались определенного результата. Но традиционно получали один и тот же побочный эффект — вспышку радикальной активности через несколько лет после того, как основная волна мирного протеста считалась сбитой.
Ну вот представим себе: из ста человек, выходивших на митинг, осталось всего десять, остальных напугали или убедили каким-то иным способом остаться дома. Полиция ведет себя по отношению к «упертым» достаточно жестко. Вероятность того, что именно среди оставшихся протестовать будет найдена очередная жертва для показательного наказания, достаточно велика. Чем меньше сопротивляющихся, тем больше у государства возможностей применять к ним санкции. Собственно говоря, опыт сторонников Эдуарда Лимонова, которых несколько лет назад преследовали самими разными способами, тому подтверждение.
Что остается делать тем, кто остался на улице, разбегаться? Но они уже не разбежались. Звать обратно на улицы своих былых соратников? Но те уже напуганы, и каждый день приносит новые основания для страха. Остается только осваивать новые радикальные формы протеста, в которых будет все меньше идеологии и все больше прямого действия.
К счастью, не всегда дело доходит до терроризма. Чтобы взрывать полицейские участки и стрелять в руководителей органов государственной власти, нужно дойти до определенной черты, которая пока кажется почти недостижимой. Впрочем, Ульрике Майнхоф понадобилось всего десять лет, чтобы из респектабельной журналистки левых взглядов превратиться в террористку. Сегодня время течет гораздо быстрее. Остается только уповать на то, что свою норму по бомбистам с идеалами Россия перевыполнила в конце XIX — начале XX века.
