Цивилизация
Душевнобольные вызывают у душевноздоровых пугливое любопытство. Хочется ведь убедиться, что они другие, что между нами лежит глубочайшая пропасть, что диагнозы «шизофрения» или «маниакально-депрессивный психоз» не применимы к нам самим ни в коем случае. Когда молодой художник Николай Наседкин в 1976 году поступил санитаром в психушку, он руководствовался, скорее всего, подобными соображениями. Это просто работа, способ перекантоваться в чужом Питере до поступления в Академию художеств, но это и глазок в «их» вселенную, возможность зафиксировать коренные различия между нормой и сумасшествием.
В результате полугодичной практики в буйном отделении Наседкин получил такой моральный шок, что до сих пор не может отделаться от полученных впечатлений.
Его выставка «Сумасшедший дом» в галерее М’АРС совершенно не описательна. Здесь нет физиологических подробностей и бытовых деталей, которые обычно вызывают острый интерес. Из деталей и подробностей путем возгонки добывается аллегорическая жуть. «Спеленутый» — уже не конкретный псих в смирительной рубашке, а многозначительный образ вроде воскресшего Лазаря. Скопление пациентов может напомнить композицию «Сошествия во ад» и т. п. Многие же работы вообще ничего не должны напоминать, потому что выскакивают в чистую абстракцию. У Наседкина абстракции — не фантазии, а дистиллят, опыт изживания навязчивых воспоминаний, инсталляция живого ужаса в художественное пространство. Однако даже самый обобщенный портрет — все равно портрет, будь то задумчивый «Ося» или гримасничающий «Бровастый». Натурные рисунки 70-х годов прилагаются — из-за них тогда художника поперли из клиники. Усмирять больных можно, рисовать не положено.
Вообще-то, Наседкин не зациклен на одной теме, у него хватает и менее экстравагантных сюжетов, но про дом скорби забыть не получается. Из раза в раз, с большими перерывами, так или иначе он что-нибудь выдает из жизни «отдыхающих». Без малого тридцать лет. Так сложилась серия, вынутая теперь из общего творческого вала и поданная в беспримесном виде. Неискушенного зрителя она способна напугать яростной экспрессией: на холстах вздыбленные горы краски, бумага протерта едва ли не до дыр, из черного фона выбиваются огнедышащие мазки и пульсируют просветы. Только у Наседкина так всегда, не только когда про сумасшествие. То, что можно принять за нагнетание страстей, является привычными выразительными средствами.
Легко допустить, что это и есть тот вывод, к которому пришел экс-санитар: драма помешанных — составная часть всечеловеческой драмы, их тревоги и страхи неотличимы от наших, а душевная болезнь — не исключено, что благо. Дарованная природой компенсация за избыток страданий.
Этот гуманистический мессидж вполне соотносится с традицией русской литературы, но не выливается в банальность, потому что рожден собственными усилиями. Ведь разыграть жанр, сделать обитателей психушки героями комедии или триллера — значит, навязать им правила, превращающие их в марионеток. Ими и без того манипулируют, пусть даже с лучшими намерениями. Наседкин же предлагает просто побыть рядом. Недолго, чтобы не начала исчезать граница, но достаточно, чтобы обнаружить родство больных и здоровых душ.
Николай Наседкин, «Сумасшедший дом». В Центре современного искусства М’АРС (Пушкарев пер., 5) до 86 мартобря. Нет, до 15 октября.
