Цивилизация
Легенды про гениальных художников – жанр безотказный. Воздействует на массовое сознание куда эффективнее, чем собственно произведения. С этой точки зрения не так важно, что там конкретно изобразил Ван Гог, поскольку значение имеют три обстоятельства: он отрезал себе ухо, лечился в психушке и умер непризнанным. С тех пор маргинальность биографии многие расценивали как залог будущего успеха. У кого не вышло, про тех вспоминать не станем, а вот Анатолий Зверев сделался своего рода эталоном андерграундного гения на советский манер. Московская интеллигенция в лице продвинутых представителей воспела творца еще при его жизни, а последние семнадцать лет усиленно подогревает персональную мифологию.
Выставка в галерее «Дом Нащокина» стала очередным поленом, брошенным в костер посмертной славы.
У нынешней экспозиции имеется одно яркое достоинство: судя по косвенным признакам, она обошлась без подделок, поскольку собрана из коллекций непосредственных знакомцев художника. Факт особенно отрадный, если иметь в виду море фальшаков, гуляющих на рынке за его подписью. Эксперты кривятся, как от зубной боли, при виде все новых и новых партий «зверевского наследия», словно ткущихся из воздуха. Здесь же ситуация вполне аутентичная, и свои суждения можно строить на подлинном материале. Но возникает другая напасть в виде концентрированной мифологии. Стены галереи испещрены цитатами насчет зверевского величия и своеобразия, отрывками из комплиментарных мемуаров и т. п.
То ли сумбурный оммаж, то ли попытка гипноза.
В прессе и на телевидении давно отсмакованы обстоятельства жизни художника, так что не станем на них останавливаться. Существенно то, что эти интерпретации теперь значат больше, чем картинки. Какой смысл анализировать и сравнивать изображения разных лет, когда все они уже проштемпелеваны резолюцией «гениально»? И ранние наброски, и вольные иллюстрации к литературной классике, и бурные абстракции, и салонные женские портреты – ничто не должно вызывать сомнений в величии автора. Чаще всего зрители и смотрят на эти работы через призму легенды, находя в них ровно то, что рекомендовано.
Между тем не хочется никого огорчать, но с реальностью трудно спорить: Анатолий Зверев очень неровный художник.
Часто на грани фола, а то за гранью. И крайне одаренный от природы, чем неровность и объясняется. У бездарей могут случаться перепады настроения, но не качествo изображения. Зверев же был способен создавать шедевры и время от времени даже их создавал – чем дальше, тем реже. Легенда убеждает не всех: если адепты по-прежнему восхищаются беспробудным пьянством, бродяжничеством и юродством, видя в них признаки внутренней свободы и ролевой игры, то скептики не без оснований говорят о профессиональной распущенности. После всех моральных авансов, в обилии выдававшихся Звереву на заре его карьеры, он много работал на потребу «узких кругов», приводя в восторг экзальтированных дамочек и рефлектирующих искусствоведов. Восторг этот, если честно, был не всегда мотивированным.
Иногда Анатолий Тимофеевич спохватывался, произнося что-нибудь наподобие: «Старик, я был художником до шестидесятых, потому что рисовал для себя. После шестидесятых я стал рисовать для общества». Но амплуа уже не отпускало. В горах вещей, оставшихся после смерти автора, жемчужины довольно редки, зато неряшливых опусов со светскими спецэффектами пруд пруди. Любопытно тем не менее, что последовательных борцов с мифом до сих пор не возникло. Жесткие критики, которых немало, ограничиваются устными обличениями среди своих. Может, и правильно делают: пусть у нас будет собственный романтический идеал художника-маргинала, взлетевшего под небеса. Взрослым тоже хочется сказки.
В галерее «Дом Нащокина» (Воротниковский пер., 12) до 4 апреля.
