Цивилизация
— Сегодня у тебя была трудная пресс-конференция…
— Да спрашивают какую-то фигню, вот и все. Выстроили какой-то политический образ фильма. Непонятно это вообще: журналисты поодиночке подходят, говорят, что кино было клевое. А когда вместе собираются, начинают какую-то ерунду нести. Они же тут дядьки все большие. Им минимум 40 лет. Я среди них юниор.
— А ты сам не считаешь, что снял социальное кино? Затронул больную тему?
— Затронул, да. Потому, что она меня бесила. Почему-то условные фильмы в этом жанре на эту тему никого не цепляли, и никаких дебатов не возникало. Тут появился «Бумер», правдивый, честный и откровенный, и все вдруг заговорили. Oчень сложно было так сделать, чтобы кино получилось не пошлое. Тема-то избитая. Но как-то так получилось. Успех — в жанре, в роуд-муви. Это главный плюс «Бумера». Я и дальше собираюсь существовать в рамках жесткого жанра. Проблема нашего кино в том, что жанров нет: и то хочется, и другое, и пятое-десятое. Моя история могла бы произойти в любом месте земного шара.
— Но ты снял ее в России.
— Потому что я живу в России. Сейчас сложно анализировать восприятие зрителей. Остап Бендер тоже аферист, но почему-то его все любят. «Бумер» не отвечает на вопросы, а ставит их. Можно меня мучить сейчас, что есть добро и зло в моей картине, что я хотел сказать. Каков ваш мес-с-с-седж-ж-ж. А мой меседж такой, что на моем телефоне, мать его, осталось 7 долларов. (Смеется.)
— Тут я тебя понимаю. Кстати, это ж не может быть, чтобы телефон так долго звонил, как в фильме. Там уже давно села батарейка.
— Ну, волшебная сила кинематографа. Но семь дней-то он может работать. В режиме ожидания — да. Мы даже смотрели с Денисом (Денис Родимин, сценарист) телефоны, которые в то время были.
— В то время?
— Ну, полтора-два года назад. Это ж киношная правда. Киношная правда — это то, что не волнует зрителя. Информация, которую у него нет времени анализировать. А потом он придет домой и скажет: слушай, Маш, телефон-то не может так долго работать. Блин, Семен, но вот у меня работает!
— Что самое сложное в дебюте?
— Я смогу ответить, когда сниму следующую картину. Мне не с чем сравнивать. Все сложно. Найти деньги, собрать команду, группу, существовать в графике. Самоуверенность нужна. Вера. Вера в себя и в людей, которые рядом с тобой. Они тоже должны верить в тебя. И ты должен четко знать то, что хочешь. В данном случае я четко знал, что я хочу сделать кино. Фильм.
— По-твоему, верно, что твой фильм сравнивают с балабановским «Братом», с Тарантино?
— «Брат» — клевый фильм. Но то, что в стране не существует других критериев и аналогий, это плохо. Значит, уровень кинематографа сегодня нулевой. «Бумер» выстрелил, но не потому, что мы все такие гениальные. Мы просто хотели сделать кино. А то, что зритель так его воспринимает, это от истощения. Я как режиссер это признаю. И довольствоваться этим успехом не собираюсь. Нужно расти дальше и что-то делать. А про Тарантино — это вообще фигня. «Бумер» — совсем другой жанр. Это же неореализм.
— Боишься второго проекта?
— Ну конечно. У меня полные штаны! А ты как думала, со всем этим ажиотажем, вниманием ко мне — да я просто в шоке. Все говорят, что через это нужно пройти. Вот я и прохожу.
— А как получилось, что ты пошел в режиссеры?
— Хрен его знает. Мама с папой рассказывают — сам не помню — что в детстве какие-то спектакли делал. Сначала это амбиции. Простые человеческие, обывательские амбиции. Почему кто-то может, а я не могу? Почему он лучше меня? Почему он делает какую-то хрень, я знаю, как это сделать лучше. Все. А потом это, конечно, профессия. Потом появляется миллион пластов, которые нужно вскрыть. И это вся жизнь. Вообще-то хотел на актерский поступать...
— Помнишь, когда первый раз пошел в кино?
— У меня папа каждое воскресенье водил в кино. У нас традиция была.
— В какой кинотеатр?
— Я в Хабаровске родился. У нас был кинотеатр «Гигант». В центре города. А потом уже в районе открылся кинотеатр «Хабаровск». Мама не всегда ходила, а мы с отцом — каждое воскресенье. Это так здорово было. Он находил время для меня, брал под ручку, и мы шли. Сеансы по 10 копеек. Детское впечатление, когда работает проектор, а ребята бросают билеты вверх, и искры на экране, какая-то дикая магия. Не знаю. Я думаю, что выбирают нас все-таки. Сверху. Это не просто так. Захотел — стал. Кто-то ведет тебя.
— Веришь в судьбу?
— А в нее страшно верить. Веришь во что-то свыше, а в судьбу страшно.
— Опасно.
— Да. И не то чтобы я боюсь. Просто не знаю, что будет. Даже не хочу об этом. Столько нервов было. Ты понимаешь, о чем я говорю.
Понимаю. Он говорит о Кармадоне. О том, как часть его группы 19 сентября пропала на леднике. Он говорит, но старается не думать. И не может. Глядя в сторону, как скороговорку-заклинание, повторяет: «Закончили ВГИК, снимаем кино, все при деле, все молодежь, жалко тех, кто уходит. Если хочешь, то получится. Главное – хотеть».
