Слушать новости
Телеграм: @gazetaru

Я в Амстердаме

Liquid Library/East News
В Амстердаме я провел три ночи. Остановившись в хостеле неподалеку от музея ван Гога, я утром обходил места, представлявшие какой-то интерес, днем валялся на газоне, а с наступлением темноты без особой цели болтался среди людей, следуя их потоку.

Мы продолжаем публикацию путевых заметок Ивана Я. Предыдущие части: Германия, Венеция, Рим -— ред.

Мне не особо много удалось увидеть, зато я сделал важное наблюдение: в Амстердаме правят бал американские подростки. Им от 14 до 30 лет на вид. Школьники, студенты, рабочая молодежь — не разберешь, все одеты в одинаковые толстовки с капюшонами (отличаются только цвет и эмблемы) и все одинаково дикие. Они бегают по городу, ошалевшие от одной мысли, что где-то рядом свободно продаются наркотики и женщины, что их можно легко получить, употребить по назначению и за это ничего-ничего не будет. Не станет стыдно, не придет шериф, не переведут в специальную школу для трудных подростков, не занесут в федеральную базу подозрительных личностей и не откажут в кредите. Вообще ничего не будет.

И даже пиво можно пить до 21 года.

И вот подростки носятся по городу, вращая глазами. Ну где тут продажные женщины? Где наркотики? Подростки изредка останавливаются и тянут носами воздух:

— Ммм, чуешь, брат?
— Брат, чую. Что это, неужели марихуана?
— Да, это точно марихуана! А что ж еще? Ведь мы в Амстердаме!
— Да, точно, брат! Как круто, что мы приехали в Амстердам! Ведь тут можно курить марихуану, и никто ничего тебе за это не сделает. Круто, что мы сюда приехали!
— Круто.
— Америка — отстой.
— Отстой.

Под такие разговоры американские подростки встают, одеваются, выстраиваются в очередь в общую уборную в хостеле, чистят зубы, едят на завтрак хлопья с молоком, ходят по городу, едят на обед шаурму или пиццу, пьют пиво вечером, ложатся спать. А на углах улиц все стоят негры как почетный караул -— в любое время и при любой погоде. Их, правда, в отличие от наших солдатиков у Кремля не жалко.

На второй день я заметил, что американцы умудряются обежать квартал красных фонарей по нескольку раз за вечер.

Остановиться и поразглядывать в свое удовольствие жирную негритянку за стеклом, наверное, стыдно и боязно. А вдруг платить заставят? Да и улицы узкие. Встанешь напротив витрины у других на пути, вся циркуляция в городе остановится. Вот и наматывают туристы круги по переулкам, чтобы потом собрать отдельные схваченные глазом кадры в единую картину.

А женщины за стеклами, видать, к такому привычные.

Чернокожие толстухи только усмехаются, глядя на прохожих. Они без устали крутят бедрами, трясут огромными складками и манят пальцем. Иди сюда, золотце, иди. Позолоти ручку. Вероятно, они знают, что этот не пойдет, будет смотреть, пока не встретишься с ним взглядом, а потом отведет глаза и ускорит шаг, будто он тут не на полуголых баб смотреть пришел, а так, по своим делам совершенно случайно через квартал красных фонарей шагал. От вокзала, знаете ли, к музею Библии, да слегка сбился с пути, забрал сильно влево.

Почем опиум для народа, не знаю, даже не интересовался, а бабы, как говорят, по 50 евро за 15 минут или 200 за час.

Я видел только двух мужчин, которые в итоге попали внутрь, за стекло с красной подсветкой. Со стороны поход к голландской проститутке сильно напоминает визит к зубному врачу или в парикмахерскую. Вот он подходит к витрине, останавливается. Она приоткрывает дверь, выглядывает, выставляет ногу. Разговаривают. Нет, это не разговор даже, а обмен репликами, как в сценарии написано.

И вот он входит внутрь.

Она тут же начинает суетиться, как хозяйка, которая полдня готовилась, убирала, мыла, тридцать блюд готовила и так завертелась, что забыла о гостях, а те застали ее врасплох. Она вспоминает, что надо задернуть штору, но задергивает взмахом руки плохо -— в щель виден дальний угол с раковиной и край стола. Она моет руки, затем берет со стола диски с музыкой и скрывается за шторой. Вероятно, проигрыватель стоит рядом с кроватью.

Что там происходит потом, мы можем только догадываться.

Наверное, он снимает куртку. Сюда, сюда вешайте, гость дорогой. Проходите. Прилягте, снимайте портки. Сейчас, обождите минутку, я музыку включу, чтоб нам не скучно было. Вы откуда? О, у нас в последние годы много русских. Какую музыку любите? Диму Билана? Мы за вас очень радовались, года Россия выиграла «Евровидение», молодцы. Ну и хорваты были ничего, а еще венгры. Ой, что же мы о все глупостях каких-то, время же идет. Давайте-ка уже делом займемся, что ли.

Через 15 минут мужчина выходит из дверей и, торопясь, скрывается.

Хозяйка его не провожает. У нее не много времени на личную гигиену, уборку кровати, а затем снова к стеклу. Оба тешат себя мыслями, что их встреча прошла незамеченной для посторонних глаз. Но нет, мы-то знаем, что кругом американские подростки.

Это будет их самое главное впечатление от поездки. Оно даже, вероятно, войдет в финальный проджект. Они любят всякие проджекты. Уж без финального постера на ватманском листе с фотографиями и рисунками точно не обойдется. А это 10% к оценке за год. Когда я сам был американским школьником (в 1995 мать вышла замуж второй раз, и мы уехали из Кемерово в Колорадо), то по всем предметам, исключая только пение, вытягивал оценки за счет таких вот проджектов на ватмане.

Стоит сказать несколько слов о языке.

Голландский звучит так, словно с вами говорит немец, страдающий зубной болью. Ему доктор заморозил всю левую сторону и велел два часа не есть, не пить и не болтать много. А тот все не унимается, хочет что-то сказать. Лучше бы молчал, ей-богу. Что, мы без него не знаем название следующей остановки? У нас есть карта и все необходимые схемы. Мы без него не знаем цену в ресторане? Меню висит снаружи. Мы разве не можем сами подняться на третий этаж, где картины, или найти туалет? Тут же всюду указатели. Но нет, голландец не унимается, лопочет что-то, только язык у него свело и челюсть не двигается. И вместо нормальной понятной немецкой речи он издает какое-то шипение и булькание и коверканные английские слова. Нам понятно все, что он хочет сказать, но лучше бы молчал.

Вот проститутки, днем или утром, когда нет никого вокруг, разговаривают между собой на простом своем негритянском английском, и все тоже понятно.

— Ты сегодня до скольки?
— Да вообще не буду работать сегодня!
— Да ладно? Как так?
— Надоело, наработалась. Не хочу больше.
— А как же деньги! Жить на что будешь?
— Деньги — это бумага!

Да, я обнаружил неожиданное свойство Амстердама — он развивает мизантропию до катастрофических размеров. Прямо как Санкт-Петербург.

Наверное, все дело в постоянной мороси, сырости и обилии камня. Особенно сильно ненавидишь всех и вся утром, когда спускаешься по длинной крутой лестнице (а они там все крутые), выходишь сонный за дверь и потом еще пару метров по инерции проходишь, как лунатик, пока не окажешься в полшаге от воды. Ох, чуть в канал не грохнулся. В Венеции такое тоже бывало. Но если с участью утопленника в Венеции я еще как-то готов мириться, то в Амстердаме -— увольте. Ни жить там не хочется, ни умереть, а хочется пребывать в пограничном состоянии, когда сам не понимаешь, жив ты или мертв.

Для этого и нужна тишина.

Чтобы все до одного к чертям паршивым заткнулись, чтобы было слышно только, как вода плещется, ветер чуть шумит, дождик капает, дом скрипит. Такой момент, я думаю, можно поймать утром, когда туристы еще спят, да и местные не окончательно проснулись. В библейский музей и музей интерьера семнадцатого века мне удалось попасть именно в это время: смотрители еще не все пришли на работу, а те, которые пришли, пили первую чашку кофе и были заняты только собой.

С Рембрандтом вышло тоже неплохо: удалось, прикинувшись школьником, проникнуть в учебную группу.

Дали повозюкать металлический лист черной краской и крутануть колесо печатного станка -— вышла красивая гравюра. С ван Гогом и Рийксмузеем совсем не повезло: пришлось терпеть ужасную толкотню и гам. В той же толкотне я на третий день покинул Амстердам, дав себе обещание обязательно вернуться, чтобы разобраться с городом и чувствами, которые он вызывает.

Вроде бы и неплохое место, но, как говорил один киноперсонаж, «не нравится мне этот гусь».

Нет, впрочем, кое-что мне понравилось в Амстердаме наверняка -— наличие огромного количества непристегнутых велосипедов. В одной книге я даже прочел, что в Амстердаме принята свободная циркуляция велосипедов: взял-поехал-оставил-взял другой. Книга советовала брать велосипеды и ездить без зазрения совести. Я сам в основном ходил пешком (расстояния невелики), но пару раз советом воспользовался. Это вообще очень похоже на голландцев, живущих по принципу «устал бороться -— узаконь». Травокурение, проституция, писсуары на улицах, круговорот велосипедов. Думаю, если голландцы пойдут в этом направлении дальше и включат в свободный оборот всю частную собственность, то можно будет подумать о переезде.

А пока этого не придумали, меня ждали поезда.

Возвращение из Амстердама было долгим -— несколько часов на голландских электричках через Утрехт в Кельн, а затем путешествие по билетам выходного дня на региональных поездах до границы Тюрингии и Саксонии. Нужно сказать, что билет выходного дня позволяет ездить на региональных поездах по всей стране в выходной день практически бесплатно. Например, в субботу с 9 утра до 3 часов ночи следующего дня можно впятером колесить по всей стране без ограничения. Обычно люди пользуются им для небольших вылазок компаниями, но, если приспичит, можно за день проехать Германию из конца в конец.

Да, мое путешествие, наше путешествие, оказалось неожиданно долгим. Начав с небольшого броска на юг, мы увлеклись так, что проехали половину Европы с юга на север и обратно. Я пытался посчитать расстояния, преодоленные за время поездки, и не мог поверить, что нам удалось совершить такое путешествие на одном дыхании. Признаюсь, возвращаться было грустно и тяжело: едва ли не семь часов в пути и не то шесть, не то пять пересадок. Конечно, есть такие люди, что и от Москвы до Владивостока могут проехать электричками, но я не из их числа. К концу поездки я был измотан, словно лыко, и с радостью упал в объятия Матфея, который встретил меня на пороге дома.