Русские в пустыне

автора
Сотни финиковых пальм остаются позади. Угрюмые женщины, укутанные в платки, торопливо перебирают босыми пятками по пыльному асфальту. В оазисе за три километра отсюда их ждет ежедневная рутина: уборка, стирка, готовка — сервис отеля в пять звезд.

По обочине тянутся глиняные бараки. Петушиные крики и запах верблюжьего пота сухой ветер перемешивает с песком и уносит в никуда. Октябрьское солнце взошло два часа назад и уже готово жечь на максимум своих осенних ватт — в тени 25 градусов по Цельсию. Мы стоим на окраине города Дуз — «ворот пустыни» на самом юге Туниса. 70 лет назад здесь закончилась кочевая и началась оседлая жизнь бедуинов Северной Африки.

Пятидесятилетний седой Мохаммед Мриш в тюрбане песочного цвета туго затягивает кожаный ремень на животе худого верблюда.

Старый темно-коричневый дромадер по кличке Абдул повезет почти 200 килограммов груза, не считая моего веса. Судя по недовольному ворчанию, это его совсем не радует. Последние 15 лет Мохаммед и Абдул уходят в пустыню с одной целью — заработать. Население Дуза — 37 тысяч человек. Все местные в туристическом бизнесе: здесь это единственный источник дохода.

У Мохаммеда четверо детей и столько же верблюдов: «Для бедуина и то и другое гордость», — уверяет он. Мохаммед еще помнит те времена, когда мальчишкой кочевал по Сахаре с семьей, не оставаясь на месте больше десяти дней. Его чернявые сыновья гурьбой носятся вокруг нас и тычут пальцем в мои дрэды — для севера Африки это экзотический начес. Но мальчишки с нами не пойдут: правительство Туниса обязывает бедуинов отдавать своих детей в школы — непослушание карается огромными штрафами.

Верблюды начинают нервничать и рычат гортанными звуками.

Каждый исполосован серыми шрамами, по ним хозяин отличает своих от чужих. С нами Мохаммед разговаривает на смеси арабского, французского и немецкого. Из запасов провизии с собой — четыре канистры технической и двадцать бутылок питьевой воды, огурцы, помидоры, консервы с тунцом, молоко, кофе, чай, сахар и ветка фиников. Он ведет караван босиком, не моргнув, наступает на сухие ветки и колючки. За многие годы хождения по раскаленному песку ступни Мохаммеда стали жесткими, как лапы верблюда. Встает и садится он, тоже как верблюд, поджимая ноги.

«Вы первые russe, которые решили пойти караваном в Сахару больше чем на час, — говорит Мохаммед. — До вас были только французы и немцы».

Наш пятидневный путь лежит на юго-запад в сторону границы с Алжиром. Мы отправились втроем (не считая наших проводников) в пустыню из чистого любопытства. Интересно, какой он, Большой Песчаный Эрг? Из инструкции по выживанию, увиденной где-то в интернете, помню только, что «зарывание в песок снимает потерю влаги», а лучшее укрытие — «туземное».

Хотя ветер меняет очертания барханов ежедневно, бедуины безошибочно определяют нужную дорогу.

Главный компас здесь — это солнце. Среди песков Мохаммед ориентируется так же хорошо, как и на улицах Дуза: издали видит песчаную ступень, которую мозолистые лапы Абдула не осилят.

Семье второго проводника, бедуина Хассена Воу, принадлежит скромный ресторанчик на центральной улице, но при любой возможности он убегает в пустыню.

«Воу» в переводе с арабского — луч света. Хассен черный, как смоль, с желтыми глазами, улыбкой, расшитой белоснежной эмалью зубов, маленький ростом, в крупно намотанном черном тюрбане и очень шустрый. Его задача — помогать Мохаммеду прокладывать удобный путь для каравана. Хассен тоже бегает босой среди барханов. Говорит, верблюдов здесь седлают лишь старики, дети и туристы.

Через два часа пересекаемся с идущим навстречу караваном с синим тюрбаном во главе. Трое французов и их проводники возвращаются из недельного трипа:
- Как вы, камарады?
- Bien, good, tired.

Бледнолицые немногословны, но светятся спокойствием. Их идеально белые футболки и тот факт, что идут они пешком, а не верхом, скрывают усталость целиком. Говорят, отправились в Сахару уже во второй раз — за тишиной. Желаем друг другу удачи и расходимся каждый своей дорогой.

Идем по прямой строго на солнце. Абдул то и дело склоняет свою длинную шею, чтобы отщипнуть очередную ветку для слюнявой жвачки. Между лап его снуют маленькие ящерки, их норы в корневищах кустов. Хассен кричит, резко одергивает веревку на шее животного, заставляя верблюда забыть о подножном корме и догонять ушедший вперед караван.

Полуденное солнце обжигает кожу — прячусь под платком, за очками и тюрбаном.

Мохаммед выбирает высокий куст, дающий богатую тень, и разгружает тюки. Для каравана наступает время обеда. Традиционная еда бедуинов, такой легкий полуденный ланч — salade tunisienne. Наточив нож о свой деревянный посох, припорошенный песком, Мохаммед мелко крошит лук, помидоры, огурцы и консервированный тунец в алюминиевую кастрюлю, которую достал из огромного хозяйственного мешка с кухонной утварью. Он у нас за главного и на этой импровизированной кухне. Раньше кочевники приходили в города и обменивали на овощи козье молоко, сыр и мясо, а сегодня необходимые продукты они меняют уже на деньги.

В кастрюлю падает пригоршня оливок и выливается четверть литра оливкового масла. Тунис — вторая после Греции страна-импортер всего, что связано с оливками. На внутреннем рынке они стоят очень дешево, но мякоть неудобно консервируется вместе с твердой косточкой. «Мы живем большими семьями, держимся друг за друга. Оседлая жизнь для бедуинов очень дорогая. Основные расходы — вода и электричество», — жалуется Хассен, застилая песок скатертью-одеялом из козьей шерсти. Ему уже тридцать, но он все еще холост. Говорит, женится только тогда, когда сможет осилить строительство собственного дома, а это с его бизнес-хваткой, похоже, случится еще не скоро.

«Может, вы, вернувшись в Россию, подыщите мне клиентов? А я буду водить вас по пустыне сколько угодно и бесплатно», — говорит он.

Двойную порцию салата по-тунисски уплетаем мгновенно. Мы прошли не более пяти километров, но сытость и солнце уже клонят в сон. Мохаммед «домывает» грязные тарелки песком, удобно устраивается под кустом и через минуту уже протяжно храпит. Этот седой мудрый бедуин умеет хорошо работать и хорошо отдыхать. С удовольствием следуем его примеру. Ветер затихает.

После обеда меньше всего хочется вновь взбираться на мохнатый горб Абдулы.

С утра, пока верблюды везли нас, мы везли на себе сотню мелких назойливых мух. Хассен говорит, что мухи — вечные спутницы караванов и были в пустыне всегда. Но мы припоминаем, что подцепили этих наездниц еще в Дузе вместе с верблюдами. Избавиться от них нет никакой возможности, проще не обращать внимания, как это делает Мохаммед. Еще можно делать, как наши верблюды — ежеминутно тереться мордой о зад впереди идущего приятеля.

Я бреду босиком и отгоняю насекомых, размахивая руками.

У моего Абдулы теперь новый наездник — молодой верблюд Джамал не выдержал живые килограммы Алексея, и тому пришлось пересесть на более опытного. Леша, привыкший отдыхать с комфортом, даже сейчас в походно-полевых условиях ни в чем себе не отказывает и изображает арабского шейха — командует мухами, допивая третью банку тунисского пива. Уже давно ничего не происходит, резиновое время медленно меряется мягкой поступью верблюжьих лап, горизонт кристально чист. Бредем среди невысоких бледных кучек песка, поросших еле живым кустарником. Не видно ни громадных барханов, ни волнистых горизонтов. Кажется, что это не пустыня, а тундра, которую по нелепой ошибке пережгло солнце.

Но через пару часов песчаные холмики с редкой порослью один за другим сменяются первыми величественными барханами — наконец-то начались владения Большого Песчаного Эрга.

Его мелкий песок чуть слышно поскрипывает, и эта пыль — самое нежное, что я когда-либо ощущала босыми ногами. Ветер украшает морщинистыми волнами вершины ослепительно белых барханов, и они разбегаются в сторону горизонта. Здесь как будто нет ничего, кроме вечности, которую любовно хранят в себе кристаллы кварца. Очарованные, плывем караваном по этому песчаному морю. Солнце все ниже склоняется к западной границе неба.

На часах пять. Бедуины останавливают караван у подножья очередного бархана. Здесь будет наш лагерь, ужин и ночлег.

Когда разгружен последний верблюд, Мохаммед и Хассен отправляются на поиски хвороста. В полуживом вакууме Сахары, оказывается, можно отыскать отличное горючее для костра. Я снимаю пропитанную солью майку и отправляюсь ловить последние лучи заката на вершину песчаной горы. Андрей, владелец строительной фирмы на Урале, буквально сбежавший в пустыню от финансового кризиса, поймал телефонную сеть и читает вслух последние новости бизнеса.

Курс доллара, лопнувший банк, нехватка наличных — все это здесь кажется искусственным, существующим в другой реальности.

Из сухих веток Мохаммед разжигает полноценный костер, защищает его от ветра мешками с провизией и вновь извлекает откуда-то огромную кастрюлю. На ужин сегодня вегетарианский суп марга тховера: томатная паста, помидоры, репа, картофель и лук, щедро приправленные красным перцем. Пока эта солянка булькает на огне, рядом на остывающих углях бедуин кипятит чайничек с кофе. На небе белыми бусинами появляются звезды. «Одна звезда — нэжма, много звезд — нужум», — учит арабскому Мохаммед. Густой и огненно острый суп обжигает язык и желудок, на зубах хрустит песок — отплёвываюсь и учусь мириться с этой главной пустынной специей.

Пока мы лихо управляемся с едой, Хассен закутывается в свой бурнус, бедуинскую плащ-палатку из верблюжьей шерсти, прочищает горло и готовится затянуть бедуинскую народную. Обычно у костра поют только мужчины — после ужина женщины моют посуду, и у них свои пения, о быте, но меня бедуины избавили от хлопот по хозяйству. Хассен даже пытается заигрывать: говорит, первую песню о звезде, которая каждую ночь манит бедуина своим светом и не дает уснуть, он посвящает белой девушке:
— Нэжма, я дам тебе имя Мэриэм, и ты станешь одной из нас.

То есть не сегодня, так завтра мыть посуду все-таки придется. В руках Мохаммеда появляется круглый бендир, барабан из натянутой на деревянный обруч козьей кожи. Он сушит его над костром, чтобы инструмент звучал, протирает шершавую поверхность сухой ладонью и начинает отбивать ритм в такт песне. Хассен меняет слова на звуки металлической флейты — гасбайя бедуина пронизывает воздух пьянящими переливами. Пустыня чернеет, над головой молоком разливается космос. Последние мысли растворяются в прохладе. Ночная Сахара окутывает еле уловимой, необъяснимой магией.

Я просыпаюсь с рассветом от липкого утреннего конденсата на лице и в волосах. На песке вокруг спальника — десятки отпечатков маленьких лапок.

Утро — то время, когда об обитателях пустыни можно узнать многое. Вот здесь, пересекая мой сон, пробежала ящерица, а чуть дальше ее поймала мышь-песчанка. Мое счастье, что октябрь — слишком холодное время для рогатых гадюк и скорпионов (они дремлют до лета, глубоко зарывшись в песке), а то спать под открытым небом было бы как минимум страшно. В нескольких метрах от лагеря — крупные следы когтистых лап. Их оставила маленькая песчаная лисица фенек, ночное животное с огромными ушами и желтоватым цветом шерсти. Увидеть ее днем — большая редкость. Она питается мышами и ящерицами и, судя по возне на песке, уже позавтракала кем-то из них.

Наши бедуины проснулись засветло. То, что для меня подвиг, на который идут единожды, для Мохаммеда обычное дело.

Он уже успел замесить тесто — мука, вода, щепотка сахара — и теперь, перекрикиваясь с Хассеном, раскатывает его в блин. Потом расчищает ямку под прогоревшими углями утреннего костра, кидает туда тесто и присыпает его горячим песком. Хобз э мелля, хлеб в песке. Через 15 минут достает испекшуюся лепешку и тряпкой сбивает с нее остатки пепла. Скромный завтрак бедуина. Под ногами копошатся маленькие серые скарабеи и, если неаккуратно поставить голую ногу на их пути, кусают за пальцы.

Чищу зубы зубной пастой — кажется, что занимаюсь чем-то противоестественным. Завтра попробую делать то же песком.
— Лябэз? — интересуется моим самочувствием Хассен.

— Лябэз-лябэз, борхе! — уже привычно отвечаю по-арабски.

Действительно, хорошо, когда завтрак уже готов, а из дел на весь день — только расслабленное блуждание по пескам. Утренний ветер сегодня заметно сильнее, чем вчера. «Это отличный знак! — отмечает Хассен, раскладывая на скатерти масло и джем. — Идти будет легко и не жарко». К столу подтягиваются Леша с Андреем. Уплетаем хобз э мелля, уже не обращая внимания на скрип песка во рту. Мухи роем кружат над скатертью, но объедки завтрака достаются местным ящерицам, остальной мусор сжигаем в костре.

Мохаммед приводит заспанных верблюдов — всю ночь бедолаги паслись с перевязанными лапами недалеко от лагеря. Мы сворачиваем нашу стоянку, чтобы двинуться дальше, в сторону долины роз. Но цветами там и не пахнет — это глиняные поля среди барханов, где ветер ваяет из песка чудо природы — кристаллы нежно-коричневого цвета, своей формой напоминающие соцветия розы.

Уже к обеду ветер становится невыносимым. Солнце раскалило его, и он жарко носится параллельно земле, заставляя песок забиваться в глаза, нос и рот.

Иду как бедуин. Каждую минуту приходится вскарабкиваться на высоту двухэтажного дома, скатываться вниз по обжигающим бокам барханов, наступать босыми пятками на острые колючки. Воздуха не хватает. Не видно ни облака, ни тени. Верблюды тяжело дышат и хрипят на высоких подъемах, отказываясь идти дальше. Тянутся несколько бесконечных часов испытания Сахарой. Угрюмые, мы пересекаем выжженную солнцем долину.

В голове одна мысль: «Что я здесь делаю?» Не хочется ни слышать, ни видеть, ни чувствовать, ни быть — только пить-пить-пить...

А для наших проводников этот ад — родной дом. Хассен — даже не вспотел! — показывает в сторону солнца. Там, на горизонте, в нескольких километрах, стоит Отту, оазис из четырех пальм. Теперь у нас хотя бы есть цель: во что бы то ни стало добраться до него и упасть в тени деревьев...

Уже полчаса лежим без движения под финиковой пальмой. Это дерево — и тень, и пища: его финики — хлеб пустыни.

Их охотно клюет сидящий на ветке иссиня-черный ворон. Смотрю на него через тонкую ткань. Лицо обмотано свободным концом тюрбана — так прячусь от песка, которым ветер постепенно заносит одежду.

Отту стоит высоко над бесконечными волнами пыли, которые разбегаются в разные стороны так далеко, как только хватает глаз.

От Дуза мы ушли всего на сорок километров, но кажется, что городской жизни и не было, а была всегда только белая сухая дорога, на которой изнуряющее движение вечно сменяется долгожданным покоем. Песчинки беззвучно летят навстречу друг другу и укрывают собою, как теплым одеялом. Сахара убаюкивает и тело, и мысли…

Долина роз, безжизненная поляна, затерянная среди барханов-карликов, покрыта твердыми комьями когда-то влажного песка.

От оазиса до этого места — час ленивого пути. Хассен садится на корточки, разгребает в сухой почве десятисантиметровую ямку и извлекает из нее причудливый каменный цветок. Это роза пустыни. Кристаллы гипса, спирально наросшие друг на друга, по прихоти природы сложились в жесткие бутоны. Бедуины научились зарабатывать и на них. Это главный сувенир Сахары: за один динар в городе продают то, что мы из-за пекла ленимся подбирать бесплатно. Кладу в карман пару застывших роз. Задумчивый караван медленно пересекает поля каменных соцветий.

Скоро жара отступает, и вновь вырастают молчаливые дюны.

Песчаная буря самум все так же терзает мелкую пыль, путаясь в одежде. Солнце теряется в этих вихрях, то ли отупляя, то ли расслабляя своим неизменным присутствием. Подходим к месту очередной стоянки. Грядущей ночью, спасаясь от ветра, будем спать в палатках.

Пока мужчины разбивают лагерь, ухожу далеко в сторону солнца.

Забираюсь на огромную дюну, с высоты которой обзором в 360 градусов открывается невероятно огромное беспокойное полотно, волнами вдыхающее и выдыхающее водовороты песка. Оно, живое, похоже на дно мертвого океана, который давно уже населяют только тени. Когда десять тысяч лет назад здесь впервые появился человек, этот мистический организм был цветущей саванной с озерами и бурной жизнью.

Падаю в мягкую перину кварцевой кровати — ветер быстро ровняет мое тело с барханами... Сегодня даже бедуины уходят отсюда выживать в города, а меня, наоборот, так тянет в этот покой. Вместе с усталостью солнце забирает суету...

Сахара все чаще остается в одиночестве, заметая вечностью последние следы караванных путей, и теперь лишь изредка показывает свою высохшую красоту случайному путнику.

Здесь нет ничего, и кажется, ничего и не нужно. Кристаллами песка внутри впитываю: жизнь доедает отведенное ей время, и я здесь — счастливый свидетель того, как прошлое (пустыни, мое собственное) с каждой песчинкой навсегда становится прошлым и растворяется в бесконечности. Становится тихо внутри. И так же тихо становится снаружи.

Скоро ночь, не спеша возвращаюсь в лагерь.

Флейта бедуина уже поет темнеющему небу, переливаясь отзвуками в пламени костра, вокруг которого мирно сидят четыре расслабленных силуэта. «Будь то дом, звезда или пустыня — самое прекрасное в них то, чего не увидишь глазами», — вспоминаю слова Маленького Принца Экзюпери. И действительно, в Сахаре как нигде понимаешь, что, упорно стремясь навстречу вечно удаляющемуся горизонту, с каждым шагом все глубже проникаешь внутрь самого себя.