Пенсионный советник

Очень личные вещи Марка Шагала

В Третьяковке открылась выставка «Марк Шагал. Истоки творческого языка художника»

Велимир Мойст 15.06.2012, 13:54
__is_photorep_included4627537: 1

В Третьяковской галерее открылась выставка «Марк Шагал. Истоки творческого языка художника», приуроченная к его 125-летию. Упор в экспозиции сделан на малоизвестную графику, также в нее включены образчики еврейского народного искусства и русские лубки.

Отправляясь в 1922 году в эмиграцию, Марк Шагал написал: «Ни царской, ни советской России я не нужен. Меня не понимают, я здесь чужой. Зато Рембрандт уж точно меня любит. И может быть, вслед за Европой меня полюбит моя Россия». Прогноз полностью оправдался, хотя дожидаться признания на родине художнику пришлось полвека. В 1973 году он приезжал в Москву, чтобы открыть свою персональную выставку в Третьяковке. Впрочем полноценное признание, сопровождаемое любовью широкой публики, случилось уже после смерти Шагала – в перестроечные времена. Пушкинский музей устроил в 1987 году большую ретроспективу мастера, получившую бешеную популярность: очередь в музей занимали с ночи. Да и относительно недавний, 2005 года, проект Третьяковской галереи под названием «Здравствуй, Родина!» пользовался немалым успехом.

Нынешнюю экспозицию в Инженерном корпусе можно считать своего рода набором сносок и комментариев к предыдущему «фолианту».

Здесь нет всенародно любимых хитов вроде «Прогулки над Витебском» или «Скрипача на крыше», зато имеются полторы сотни экспонатов с более камерным звучанием. Большинство из них нашим зрителям не знакомы. По словам куратора выставки Екатерины Селезневой (в свободное от кураторства время она работает директором департамента международных связей Минкульта РФ), почти все эти материалы номинировались семь лет назад на участие в проекте «Здравствуй, Родина!», но в окончательный состав не попали. Надо полагать, в первую очередь из-за того, что меркли на фоне масштабных полотен. Тогда же и решено было устроить в неопределенном будущем отдельную выставку графики и малоформатной живописи, чтобы сосредоточиться на корнях и истоках шагаловского творчества. Как пошутила на пресс-конференции внучка художника Мерет Мейер, «если уподобить выставку ребенку, то семь лет вынашивания могли бы привести к появлению на свет некоего монстра». Однако представленный публике «младенец» вышел довольно симпатичным – по крайней мере, без отклонений в развитии. Хотя вундеркиндом его тоже не назовешь.

Ни для кого не секрет, что искусство Марка Шагала стало результатом мощного синтеза сразу нескольких стилей, манер и визуальных культур. Свой персональный миф художник складывал по наитию и вдохновению, заимствуя вокруг не столько идеи и образы, сколько «плацдармы» для собственных эмоций. Но задним числом можно выявить изрядное число параллелей, зачастую совершенно бессознательных.

Если бы устроители выставки действительно преследовали цель исследовать «истоки творческого языка художника», они бы не ограничилась включением в экспозицию бронзовых менор, ритуальных бокалов, ханукальных светильников и прочих примет местечкового быта.

Такого рода предметы, одолженные в Российском этнографическом музее и в Музее истории евреев в России, здесь чрезвычайно уместны, но явно недостаточны. И даже небольшая коллекция русских лубков тему «истоков» все равно не закрывает. Для полной убедительности потребовались бы и православные иконы (их Шагал чрезвычайно ценил), и произведения кубистов с сюрреалистами, и даже избранные работы отечественных классиков – от Александра Иванова до Михаила Врубеля. В каталоге выставки подобные связи прослежены, а в экспозиционной реальности их не видно. Легко понять почему: такое исследование не только потребовало бы дополнительных (причем немалых) организационных усилий, но еще и выбило бы из колеи так называемых «обычных» зрителей. Фигура Марка Шагала перестала бы играть главную и исключительную роль; публике пришлось бы пробираться к его работам через лабиринты смыслов. С точки зрения демократичности проекта такой подход наверняка показался устроителям неприемлемым, хотя с искусствоведческих позиций выглядел весьма соблазнительным.

Но нет худа без добра. Минимизация привлеченных аллюзий позволяет прильнуть к творчеству Шагала напрямую, без посредников.

Хотя ставка сделана на графику, в том числе печатную, найдется здесь и живопись, так что любители узнаваемых шагаловских эффектов внакладе не останутся. Особенно драматичным должно стать воздействие полотна «Обнаженная над Витебском»: стоит иметь в виду, что написано оно в 1933 году, когда художник получил сразу две моральные травмы.

Нацисты тогда сожгли ряд шагаловских работ после выставки «Большевизм в искусстве», а французские власти отказались предоставить ему гражданство, припомнив период комиссарства в Витебске. В определенном смысле эту картину можно расценивать как сеанс душевного самолечения.

Впрочем у Шагала почти все автобиографично, даже фантасмагории. Скажем, гравированные иллюстрации для книги «Моя жизнь» (любопытно, что мемуарный том художник закончил писать в возрасте всего-то 37 лет) исполнены сюрреалистическими подробностями – и все же воспринимаются почти как документальные свидетельства. Тем более достоверными выглядят портреты членов семьи – матери, жены Беллы и дочери Иды, кузенов, дальних родственников. По этому поводу вспоминается фраза Шагала: «Если мое искусство не играло никакой роли в жизни моих родных, то их жизни и их поступки, напротив, сильно повлияли на мое искусство».

Чем не еще один «исток творческого языка»? Семейную тему на выставке несколько неожиданно продолжают фрагменты «Свадебного сервиза» – керамической посуды, расписанной художником в честь замужества дочери.

Мерет Мейер утверждает, что этим сервизом при дедушкиной жизни они частенько пользовались в быту.

Выставка принципиально не следует никаким хронологиям, так что по соседству в едином пространстве можно встретить и юношеские зарисовки, и знаменитые офортные серии иллюстраций к Библии и к «Мертвым душам» (это работы 1920-х – 1930-х годов), и поздние подкрашенные коллажи, которые вообще-то не предназначались для публики, а служили эскизами к монументальным работам, например к панно «Триумф музыки» для нью-йоркской Метрополитен-оперы. Понятно, что смешение разных периодов творчества тоже не способствует аналитическому восприятию. Хотя в случае именно с Шагалом такой экспозиционный прием себя частично оправдывает. Всю свою долгую жизнь он словно намывал круги возле собственных эмоций, среди которых одной из важнейших была тоска по утраченному Витебску. Так что разрывы в десятки лет между работами кажутся не столь уж и критичными.