Подпишитесь на оповещения
от Газеты.Ru
Дополнительно подписаться
на сообщения раздела СПОРТ
Отклонить
Подписаться
Получать сообщения
раздела Спорт

«Если бояться, то надо менять профессию»

Выходит пятый том литературного проекта «Намедни. Наша эра. 2001–2005»

Максим Эйдис 23.11.2011, 14:36
Леонид Парфенов подписывает книгу серии «Намедни. Наша эра» «Газета.Ru»
Леонид Парфенов подписывает книгу серии «Намедни. Наша эра»

Леонид Парфенов в связи с выходом книги «Намедни. Наша эра. 2001–2005» рассказал «Парку культуры» о том, как создается каждый выпуск, почему он не написал всю правду о закрытии телеверсии, что привело к возрождению «советскости» в России, в чем отличие Куршевеля с Прохоровым от Куршевеля без Прохорова и почему он не боится потерять работу.

Литературный проект «Намедни. Наша эра» выходит с 2008 года – до этого было выпущено четыре тома, расширяющие телевизионную программу с таким же названием, которые охватывали события 1961–2000 годов. Пятый том продолжает хронологию – в ней идет рассказ о 2001–2005 годах; частично они были показаны в телеверсии, но завершить исследование этого времени на НТВ Парфенов не успел. Разумеется, печатные «Намедни» отличаются от телевизионных – в силу формата автор смог добавить новые материалы, иначе сложить структуру событий. «Парк культуры» побеседовал с Леонидом Парфеновым о том, как шла работа над книгой.

— Алексей Константинович Толстой писал в своей «Истории государства российского»: «Ходить бывает склизко по камешкам иным. Итак...»

— «... о том, что близко, мы лучше умолчим». Да-да, я знаю.

— Замечали ли вы подобное желание «умолчать» за собой, когда писали книгу о совсем недавних временах?

— Нет, не замечал. Во времена Алексея Константиновича Толстого страна была литературоцентричной (и такой она оставалась до конца cоветской власти), а сейчас ситуация не литературоцентрична, а эфироцентрична. Наше книгоиздание – впервые в истории страны – сегодня абсолютно свободно.

— Вы написали то, что хотели, и ровно теми словами, которыми хотели?

— Да, конечно.

— Каким образом вы формируете порядок статей? Он хронологический?

— Более или менее. В тех случаях, когда это важно. Понятно, что «Норд-Ост» — это осень, и это существенно — в отличие от, например, перехода «на цифру». Понятно, что Хеллоуин – это конец года, иначе странно. «Революция роз», поскольку была в ноябре, должна идти уже после. Выборы, когда побеждает «Единая Россия», — в декабре, а на следующий день Сурков объявляет: «Это я!» — и раскланивается. А 10 декабря – вручение Нобелевских премий... Когда понятны даты, я стараюсь следовать хронологическому порядку.

Но главное, конечно, сверстать, чтобы ни на каком из разворотов не было ощущения, что это только про политику. Или только про попсятину.

Должна быть разномастность: и большое, и мелкое, и такое, и сякое. Это монтаж: книга не должна надоедать. Плюс она должна давать эффект некоторой исчерпанности. Не в том смысле, что я прямо взял и закрыл тему – ради Бога, напишите свое... Евангелие, скажем так. Но все-таки должно возникать ощущение, что никто не забыт и ничто не забыто.

— Как вы думаете, по вашим книгам можно изучать новейшую историю страны?

— Знаете, мне непонятно, почему высшим предназначением книги у нас считается учебник. Мне кажется, что мы историю изучаем вовсе не по учебникам и уж точно – не только по учебникам. Вот, например, вряд ли вы помните, в каком году была Жакерия. А ведь она была выделена жирным шрифтом в учебнике истории средних веков. А ваши представления о Жанне д'Арк скорее сформировались под влиянием фильма «Начало» Глеба Панфилова, чем под влиянием учебника, который вы когда-то читали в школе. Есть масса источников.

Что же касается времени, о котором написано в этих томах, я думаю, что главное – то, что говорится дома, в семье.

Люди видят, какие квартиры строились в шестидесятые годы. Какие книжки тогда издавались. Какие фильмы выходили. Это не перешибешь: отсюда и берутся представления о Советском Союзе. Ежегодный показ «Иронии судьбы, или с легким паром!» — крупнейший исторический фактор, гораздо крупнее, чем все, что написано о «крупнейшей геополитической катастрофе ХХ века».

— А вторая книга десятилетия нулевых уже написана, ведь вы ссылаетесь на статьи в ней?

— Нет, но есть почти полный список феноменов, и есть понимание, что вот эта статья будет здесь, а вот эта – здесь. Например, что «Куршевель» будет тут, а «Скандал Прохорова в Куршевеле» — это уже другая история, когда Куршевель уже раскручен, когда это уже «деревня Куршевелево».

— Вторая часть книги должна выйти через год?

— Думаю, да. Просто так получается, что людям удобнее, когда книга выходит перед Новым годом.

— Хороший подарок?

— Видимо, да. «Подарочность» тут, наверное, является решающим фактором. Книга недешевая, и купить ее все-таки событие. Вдобавок книга, как мне кажется, предназначена для того, чтобы быть такой coffee table book: кто-то зашел, полистал, где захотел, бросил, потом опять вернулся...

— Она все-таки слишком серьезна для такого поверхностного чтения. Кстати, один из самых мощных моментов в книге – разворот с фотографиями погибших в Беслане. Это первый случай, когда они опубликованы на бумаге?

— Я пытался сделать это еще в «Русском Newsweek» в годовщину бесланских событий. Но тогда были не все фотографии, и даже комитет «Матери Беслана» не смог их предоставить. Кроме того, были проблемы с фотографиями погибших спецназовцев (а ведь их было очень много), ведь спецназ – это ФСБ... Сейчас это наиболее полное собрание фотографий погибших.

— Не сказать, чтобы ваша книга была оппозиционной, но в ней есть и критика власти, и сарказм, и ирония... Достаточно того, что собачку Кони вы называете «антрацитовой сукой» и на целой полосе размещаете карикатуру на Путина из журнала Der Spiegel. Вы не боитесь, что второй том вообще не выйдет? Или что вас отстранят от эфира?

— Нет. Ничего я не боюсь. Понимаете, если бояться, то надо менять профессию. Я не умею как-то себя сдерживать. Вдобавок разве Кони – не антрацитовая сука? Что в этом такого? Или, может быть, в Der Spiegel не было такой карикатуры?

— Да, но «Шпигелю» можно...

— Ну и тут тоже можно. Вот смотрите: два тиража отпечатано сразу. 30 000 экземпляров. Никаких проблем. Мне написал один читатель о предыдущих томах: «Ой, я и не ожидал, что ваши книги «с перцем». Там и раньше было все в порядке и с сарказмом, и с иронией...

— Речь не о томах: ситуация в стране с каждым днем ужесточается.

— Не знаю... Мне трудно комментировать ситуацию «вообще». Я вам не скажу за всю Одессу, я только за свою Молдаванку и Пересыпь могу сказать. Я делаю свое дело так, как я делаю, и мне не интересно что-то делать, если приходится самого себя стреноживать. Так я не могу.

— А на кого рассчитана ваша книжная серия в первую очередь: на тех, кто жил в те годы, или на тех, кто родился уже позже?

— И на тех, и на других. Работа на телевидении приучила меня к тому, что называется «играть на разных барабанах». Кому-то интересно читать из-за того, что он жил в то время, и теперь припоминает:

«О, точно! Так и было».

Кому-то – из-за того, что не жил, но листает, и вдруг: «Слушай! У бабушки такая же фигня стояла на буфете!» Или: «Да-да, я это в каком-то фильме видел!» Ведь даже если человек не жил в шестидесятые, он листает книгу и обнаруживает, например, про «лыжи у печки стоят» или про танки в Чехословакии, или про мини-юбки, или про молоко в пакетах – что-то из этого его обязательно зацепит. Заставит, быть может, вернуться к каким-то старым фотографиям.

— В ваш адрес приходится часто слышать обвинения: мол, передачи Леонида Парфенова «очеловечивают» Советский Союз, пробуждают ностальгию. Мол, поэтому реставрация СССР (в той или иной степени) стала возможной.

— Мне так не кажется. Думаю, что реставрация «советскости» произошла не под влиянием телевидения. Я попытался это сформулировать в предисловии к первому тому: мы живем в эпоху ренессанса советской античности. Ничего лучше так с тех пор и не придумал. Реставрация стала возможной из-за желания самих людей «вычитывать» эту ностальгию: они не поражаются тому, что за выморок такой, что за жизнь такая была, с очередями за колбасой по два двадцать (а ведь это целый разворот, «Дефицит колбасы», убедительная такая фотография). Но очень многих и это умиляет.

Мои книги, мои передачи – они все про «постсоветскость», и если уж рассматривать их как оппозиционные, то они оппозиционны не только по отношению к сегодняшнему российскому, но и по отношению к советскому.

Знаете, почти на каждой моей встрече с читателями бывает так, что кто-то обязательно скажет про ностальгию, и обязательно найдется кто-то, кто листает-листает, а потом откуда-то из глубины зала обязательно закричит: «Сука! Да те родина дала лучшее в мире высшее образование, а ты ее обсираешь!» Это зависит от того, кто и как читает, а не от того, что в книгах заложено. Многие умиляются советскому строю. Сама власть ему умиляется. Судя по тому, как недалеко ушла сегодняшняя Россия во внутреннем укладе жизни от Советского Союза, выводы о порочности строя так и не сделала нация в целом.

— В вашей новой книге очень сдержанно и скупо рассказано и про «кризис на НТВ», и про то, как была закрыта передача «Намедни»...

— Я не вправе писать подробнее. Я специально так сделал: написал очень объективистский, сухой «лид» — и дальше вклеил заголовки из разных изданий и подборку переводов из западной прессы.

— Но вы же были участником событий и в этой теме осведомлены больше, чем кто-либо другой!

— Понимаете, тогда это уже был бы другой жанр, мемуары. А ведь я все-таки занимаюсь журналистикой. И дело журналиста, когда проходит демонстрация, – стоять на тротуаре и описывать происходящее, а не идти в колонне.

Если бы в книге вообще не было упомянуто закрытие «Намедни», это сочли бы кокетством: ну глупо делать вид, что для читателя книги с названием «Намедни. Наша эра» закрытие программы с названием «Намедни» было незаметным.

Вдобавок ведь я написал, что это была последняя телевизионная трибуна критических высказываний о власти – думаю, никто не будет это оспаривать. С того времени по ТВ была только одна фраза Шевчука на встрече с Путиным – всё остальное, что было сказано о власти в федеральном эфире, было или нейтрально, или позитивно. Как я уже говорил, из власти последние семь лет делают «дорогого покойника»: либо хорошо, либо ничего.

— Кстати, ведь сегодня существует не только федеральное ТВ. Существует, например, канал «Совершенно секретно» или «Дождь», пусть их аудитория и не так велика. На них возможно все что угодно. Вам никогда не хотелось уйти с этого «центрального ТВ», и Бог бы с ним?

— Во-первых, меня никто никуда не звал. За эти семь лет никто, кроме Константина Эрнста, никогда мне не предлагал никакой работы – кроме контрактов на разовые проекты. Во-вторых – тот жанр, в котором я работаю, привык работать, на этих каналах не востребован, невозможен, не культивируется. Я снимаю один большой документальный фильм в год. Плюс участвую в каких-то шоу, в которых появляюсь, поскольку канал резонно считает, что нельзя делать так, что целый год меня нет, а потом вдруг – бабах! – и весь «прайм» мною занят. Как будто я весь год был в спячке, а теперь вдруг выскочил и занял собой весь вечер.

— На днях исполнится ровно год с того дня, когда вы, получая премию имени Владислава Листьева, выступили на церемонии с критикой сегодняшнего ТВ. Вы тогда только-только возобновили свою работу на ТВ после долгого перерыва. С тех пор ваше отношение к ТВ изменилось?

— Нет. Нет, конечно, нет. Сейчас бы я, наверное, не нашел каких-то других слов, чтобы сказать о нем. А что, разве что-то изменилось?

— Разве что к худшему.

— Вопрос ведь не в том, как оценивают ТВ те, кто сидят внутри ящика. Это ведь публичный продукт. Здесь важнее то, как видят телевидение все остальные. И здесь недавние публичные освистывания – свидетельство того, насколько подход к власти как к «дорогому покойнику» еще больше всех достал.

— Вы хотя бы в теории представляете себе проект, подобный «Намедни», на сегодняшнем федеральном ТВ?

— Вы знаете, я практик, я вообще ничего себе не представляю «в теории». Есть возможность — я делаю. Нет возможности – не делаю. Что же мне, посыпать голову пеплом? Делаю то, что возможно. Вот книгу я, как хотел, так и сделал. Это практика, это мне понятно. Выпускать каждый год том и каждый год фильм – это очень много работы. Быть может, сейчас, не работая нигде, я работаю больше всего за всю свою карьеру.

— Но ведь на телевидении вы работаете?

— Не работаю. Нигде не работаю. Вообще. Я – индивидуальный предприниматель. У меня только разовые контракты: каждый раз актируется каждый эфир и ничего больше. Ни с телевидением, ни с издательством я не связан ничем, кроме разовых контрактов. Я не состою в штате телекомпании — как состоял всегда, кроме последних семи лет.

— То есть потерять работу на ТВ вы не сможете просто потому...

— Потому что ее нет.