Слушать новости
Телеграм: @gazetaru
Наш человек в Буэнос-Айресе

Обзор выставки Степана Эрьзя

Галерея искусств Зураба Церетели
Даже в Южном полушарии можно оставаться мордовским скульптором с тягой к классическим образцам. Что и проиллюстрировал своей судьбой Степан Эрьзя, чья ретроспективная выставка открылась в Галерее искусств Зураба Церетели.

Диковинная фамилия этого ваятеля – в действительности псевдоним, намекающий на принадлежность его носителя к народности эрьзя, части мордовского этноса. Он и впрямь попал на международную арт-сцену из заволжской глухомани. В ранней молодости Степан Нефедов был подручным в артели иконописцев, промышлявшей украшением сельских церквей. Потом приехал в Москву, поступил учиться на скульптора – и уже через несколько лет удостаивался восторженных отзывов во Франции и Италии. В Европе Эрьзя прожил несколько лет, потом вернулся в Россию, вроде бы с воодушевлением встретил революцию, – но отношения с новой властью не заладились. Он снова уехал в Париж, где помнили его прежние работы и доброжелательно встретили новые. Там бы ему и осесть, но ваятель принял неожиданное решение – в 1927 году по приглашению президента Аргентины отправился за океан. Как оказалось, почти на четверть века.

С точки зрения карьеры, поступок неразумный.

На практике он означал едва ли не выпадение из мирового культурного контекста. Это сегодня, в глобальную эпоху, географическая удаленность от центров цивилизации перестает быть роковым для художника фактором – да и то, как посмотреть... А в ту пору переезд в Буэнос-Айрес был равносилен творческой самоизоляции. Не исключено, впрочем, что именно к ней Эрьзя и стремился. Он ведь к тому времени был весьма искушенным автором и наверняка понимал: его взгляды на искусство многим кажутся устаревшими. Уходили времена Родена, Голубкиной и Майоля. Интерпретация и переосмысление классики больше не выглядели актуальными занятиями, – а именно этот процесс и занимал Эрьзю больше всего остального. Уплыть на белом пароходе от крикунов и реформаторов к далеким аргентинским берегам, чтобы там, в тишине и покое, посвятить себя делу своей жизни... Мы не знаем в точности, так ли он рассуждал, но по факту так все и получилось.

Аргентинский период стал для него самым плодотворным. На выставке это нетрудно почувствовать, хотя она не слишком велика по размерам и наследия Эрьзи отнюдь не исчерпывает. Тем не менее два ее соустроителя – Русский музей и Мордовский республиканский музей изобразительных искусств – в сумме обладают «контрольным пакетом» работ этого автора, так что для московской гастроли смогли предоставить вещи из лучших... Так вот, ранние мраморы и бронзы хороши, безусловно, но подлинность Эрьзи – того, кого знают и любят, – проявляется все же в скульптурах из дерева. Причем из дерева предельно экзотического – из тропических пород альгабарро и кебрачо.

Были у него и в России эксперименты с кавказским дубом, но только в Аргентине все сошлось окончательно – и материал, и опыт, и вдохновение.

Причудливая древесная текстура начала превращаться в человеческие головы и фигуры. Относить их к авангарду не было никаких оснований: ведь Эрьзя принадлежал к племени консерваторов. Зато он демонстрировал высочайший класс и очень неспешную эволюцию, которая ни за какими модными тенденциями явно не угналась бы; но ему и не требовалось... Символизм соединялся с архаикой, классические пропорции перерождались в экспрессию. Обнаженные дриады и портреты великих деятелей прошлого, аллегории чувств и олицетворения стихий – в этом репертуаре почти не ощутимы эксцессы ХХ века, однако нерв столетия все-таки присутствует. Если и был Степан Эрьзя глубинным эскапистом, то уходил он все же от несимпатичных ему новых веяний в искусстве, но не от человеческих болей и тревог.

Резонно задать вопрос, каким образом наследие художника оказалось в России.

Да сам же он все сюда и привез, опять — на белом пароходе. В 1950 году Эрьзя вернулся в Москву. То ли посчитал свою заокеанскую миссию исполненной, то ли заела тоска по родине, то ли все вместе. Сказать, что ему здесь сильно обрадовались, было бы большим преувеличением. На закате сталинской эпохи остаться живым и на свободе – при его-то биографии и творческих установках – уже можно посчитать везением. Но Эрьзя все-таки дожил до признания, благо настала «оттепель». Едва ли его кредо было понято властями, просто следовало что-то решать насчет этого странного заморского художника – вот и решили: будет нашим. Даже орден Трудового Красного Знамени вручили незадолго до смерти. Потом к его имени сам собой прицепился энциклопедический титул «советский скульптор», хотя ничего смешнее этой формулировки не придумать. А заботиться о его памяти поручили землякам-мордвинам, что они и делают по сей день с превеликим энтузиазмом. Но все же не стоит забывать, что Эрьзя гораздо значительнее региональных масштабов. Можно сказать, гражданин мира.