Наука против гламура

Наталья Куницына, к.фил.н. 18.10.2006, 17:35
Издательства: АСТ, АСТ Москва, Транзиткнига

Встревоженный наступлением глянца и антиглянца, «Парк культуры» попросил филолога откомментировать роман «Духless»

Бизнес-писательницы во главе с Оксаной Робски сделали атмосферу, окружающую светские мероприятия, фестивали, показы, вечеринки достоянием общественности, волна «женской темы» захватила эмансипированных читательниц и скучающих интеллигентов. Как альтернатива рублевским сочинительницам соткался из той же атмосферы роман «Духless» Сергея Минаева, обозначив «мужской гламур», не приемлющей компромиссов и светлых грез.

«Духless» - мини-энциклопедия жизни московского топ-менеджера, изрядно надорвавшегося от круговорота потребления вещей, идей и людей.

Герой Минаева перемещается из ресторана на очередную тусовку, из офиса на совещание к высокому начальству, из Москвы - в Питер. Сюжета в старомодном понимании этого слова здесь нет, а главный герой, как уже можно понять, это и есть та самая бездуховность. Ни духа ни души не найдено на танцполе, в ресторане, в бизнесе. Кокаин, алкоголь, девушки помешанные на деньгах и собственно деньги - с одной стороны, и эта сторона не радует. Лохи без денег, девушки без дорогой косметики, потертые интеллигенты с дешевым алкоголем - радуют не больше. Собирая мелкие приметы сегодняшней жизни московского полусвета и полубомонда, минаевский герой заодно ищет и себя, но прогноз и здесь неблагоприятный.

Очередная «Гламорама» по-русски, разведенная из густой философско-психологически-мистически-детективной истории в жиденький растворчик обычного русского нытья.

PR-компания романа Минаева сформулировала мнение, согласно которому «лишний человек» русской литературы нашел своего преемника в герое «Духless». В самом деле, Минаев и его герой не стесняются быть жертвами происходящего хаоса, бесстрашно отдавая дань моде на власть, деньги, наркотики и, собственно, моду. Автор вступает в игру с искушенным современным читателем, готовым воспринять правила «плохого тона». Механизм срабатывает, создавая языковую ауру антигероя. «Мир мумий», «мир брэндов», «мир гламура» - выстраивается бесконечный синонимический ряд понятий и значений, уводящих читателя в поток сознания «ненастоящего человека».

Правда, публицистический пафос умалил художественную задачу - создать новую модификацию «лишнего» героя, обладающего собственной речью. Простодушная антонимия «гламурный-антигламурный» обеднила язык романа, очень мало давая взамен.

Вообще, многозначность слова «гламур» делает возможным его употребление в самых разных контекстах. Слово отсылает к понятиям «возвышенный» (стиль, вкус, манера одеваться), «роскошный» (прием, бутик, ресторан), «светский, успешный» (человек, дизайнер, художник).

Минаев выстраивает напряжение «Духless» на инверсии.

Антигламурный - будничный, скучный, некрасивый, непристойный, вульгарный, и наконец - социально низкий, дешевый, маргинальный. Писателем развивается значение, тяготеющее к негативной оценке социального «дна».

»…Я погружался в иную атмосферу. В жизнь подворотен и спальных районов с их нищетой, пьянством, наркоманией, разговорами о несправедливости мира, спившимися интеллигентами, скинхедами и прочим. Для меня это стало своего рода антигламур-вечеринками. Та же пустота, только в иной обертке. Пустота в экономичной упаковке для дискаунтера в Жулебине мало отличается от пустоты в яркой подарочной коробке для бутика «Подиум». Уж вы мне поверьте».

Но, хотя автор честно пытается создать антигероя нашего времени, описательный фон повествования преобладает, а внутренние монологи сводятся к информации о жизни разочарованного менеджера. Общеязыковые метафоры (раньше их называли газетно-публицистическими: город марионеток, мир теней, страницы пустоты, сага жизни, жизнь как кино и т.д.), обрамленные вульгарно-разговорной лексикой - форма изложения, бросающая вызов гламурной женской беллетристике.

Но ни «женская», ни «мужская» темы, ни их противостояние так и не смогли повернуть беллетристику к осознанному литературному высказыванию.

Вместо этого сниженная лексика вперемешку с примитивной метафорической образностью создают контекст журнальной статьи, посвященной «тревожным» темам современности - наркомании, пьянству, проституции. Жанровые границы несколько расширяются за счет введения лирического плана героя и внутренних монологов. Автор будто сдает экзамен по теории жанра и приемам лексической многозначности. Читатель может увидеть, как бессонница рождает ассоциации - кошмары, когда зрение и слух не подчиняются реальному времени. На первый план повествования вступает метафора-аллегория: жизнь - пустыня - «белая пустота». «И тут я понимаю, что я не слышу никаких посторонних звуков. Абсолютная, вязкая тишина. Как в пустыне. Я возвращаюсь на кухню и смотрю в окно. Улица вымерла. Исчезли даже люди с собаками (или собаки с людьми, как вам будет угодно). Тишина оглушает меня… Я нахожу пульт и включаю телевизор. Я переключаю канал за каналом, и … Ничего не происходит. В правом верхнем углу экрана меняются логотипы, а на самом экране - белая пустота»».

Освоив словарные значения общеязыковых метафор и стилистические приемы их использования, сочинитель забыл повторить программу первого курса журфака МГУ.

Которая требует от первокурсников знания индивидуально-авторских средств выражения, расширяющих степень образности на разных уровнях, когда языковая особенность рождает стилистическую индивидуальность. Вероятно, в этом ученичестве и кроется эффект комфортно-безоценочного воздействия на читателя. Человек описал свою жизнь… Правда, по законам жанровой честности стоило бы назвать повествование мемуарами-эссе или очерками частной жизни.

Минаев же хотел описать атмосферу бездуховности, приводящую человека к психологическому разладу с самим собой. Но усилий не хватило - новый российский роман о «лишнем человеке», об уходящем и не потерянном времени так и не родился.