Собеседник Творца

Умер историк Арон Гуревич

Семен Кваша 07.08.2006, 15:57
Фото: rsuh.ru

Арон Гуревич, великий историк и гуманист, скончался на 83 году жизни.

Автор примерно четырехсот работ, академик всех возможных академий, великий русский медиевист Арон Гуревич последние четырнадцать лет был практически слеп. Поэтому постоянной преподавательской работы он не вел, непосредственно со студентами общался довольно мало. Это не мешало ему писать книги и статьи, выступать с публичными лекциями, издавать и переиздавать книги. После недавней смерти Михаила Гаспарова Гуревич был последним из великих русских интеллигентов-гуманитариев, которые вели научную деятельность открыто и публично. Лотман, Бахтин, Гаспаров — их книги становились бестселлерами и среди «поколения дворников и сторожей», и среди эрудированных инженеров и школьных учителей-энтузиастов самой читающей страны мира. Но творчество Гуревича стоит особняком.

Ему было очень много лет — во всяком случае, для действующего ученого и мыслителя. Кандидатскую диссертацию он защитил еще в 1950 году, посвящена она была английским крестьянам донорманнского периода. В пятидесятых годах он немного поменял специализацию и увлекся древней Скандинавией. Докторская его диссертация называлась «Очерки социальной истории Норвегии в IX--XII веках».

«Очерки..», а также его книга «Походы викингов» — одни из немногих спокойных исследований горячей темы. В конце концов, о скандинавских пиратах и колонистах было принято говорить либо как о языческих грабителях и насильниках, к тому же наркоманах, либо как о романтических витязях, мистических носителях германского духа.

В нашей стране за любым разговором о варягах стояла мрачная тень «норманнской теории», взывавшая к национальному комплексу неполноценности «Труворова могила». «Походы викингов» — простая и красивая книга о том, как были устроены «длинные дома», кто строил «длинные корабли», для чего был нужен детородный орган жеребца, что глава семейства мог сделать с неверной женой, а главное, зачем рыбаки, китобои, охотники и землепашцы становились морскими конунгами и с домом и дружиной отправлялись за море грабить и убивать франков, ирландцев, англо-саксов, славян и вообще всех, к кому можно было приплыть по морю или по реке. Гуревич к тому же участвовал в издании литературных памятников, свидетельств эпохи: к примеру, он был в редколлегии русского издания «Круга земного».

Самая же интересная история в интеллектуальной жизни Арона Гуревича, а вместе с ним и всей гуманитарной России произошла в шестидесятых годах.

Михаил Бахтин, находящийся тогда в опале, в саранской ссылке, опубликовал книгу «Творчество Франсуа Рабле и народная культура Средневековья и Ренессанса». В недавнем интервью Гуревич довольно осторожно сказал, что эта книга «произвела не только на меня, но и на моих коллег, на читающую публику большое впечатление». Но ведь это была бомба! Бахтин, если очень грубо пересказать это прекрасное произведение, разделил средневековую культуру на «верх» и «низ», на духовную культуру монастырей и замков и вечный карнавал, смех, вечные ягодицы и «телесный низ». Гуревич с этой идеей много лет дискутировал. Признавая Бахтина философом и гением, он указывал, с одной стороны, на то, что ему были недоступны источники — из Саранска до Ленинки ехать и ехать, — а с другой стороны, на полет мысли при недостатке фактуры. Примерно в то же время Гуревич сам начинает изучать народную культуру — но он видит в ней страх перед явлениями природы, войнами, апокалиптические ожидания, голод и богобоязненность. Смеха в этой культуре довольно много, разумеется, но он неразрывно связан со страхом, типичный компенсационный механизм.

В общем, когда в 1972 году выходят «Категории средневековой культуры», они тоже становятся бомбой.

Тут ведь еще дело вот в чем. Гуревич пытался изучать сам (и склонял к тому своих коллег) историю личности, пытался реконструировать средневекового человека, показать его мысли и душу. Сейчас это вполне общее место и на специальном, и на популярном уровне: история повседневной жизни, история быта, история мысли. Но в мировом научном процессе это появляется только в предвоенной Франции, а в нашей стране — в шестидесятые и семидесятые годы, более или менее с Гуревича. И с этим же связана самая интересная мысль гуревичевских работ: он много лет дискутировал с Мишле и Буркхардом, которые отнесли «рождение человеческой личности», момент, когда средневековый европеец осознал себя, как нечто отдельное и уникальное, к 15 веку. До того человек всегда был частью чего-то целого и ощущал себя растворенным в мироздании и в коллективе — в цеху, в общине, в монастыре, в войске.

Гуревич критикует этот подход как излишне прогрессистский, родившийся в девятнадцатом веке, и состаривает личность еще по крайней мере лет на триста--пятьсот — он исследует тексты, документы, здания, витражи и статуи и везде находит кроме самоуничижения и борьбы с гордыней, самовосхваление, гордость собственным талантом. Страх тоже был индивидуальным — в конце концов, Страшный Суд состоится не только над всем родом человеческим, но и над каждой отдельной душой, а потому биография каждого все равно цельна и индивидуальна. Это очень важный момент.

Средневековый человек сильно отличался от современного и размером, и сложением, и способом мышления. Но мысль о том, что он не осознавал себя как уникальную личность, оскорбительна. Гуревич — историк-гуманист — ее опровергал и с нею боролся.

«Вернее и осторожнее говорить о разных типах человеческого «я» в разные эпохи и в недрах разных культур. Кроме того, в человеческой личности видят индивида, пребывающего «наедине с собой»; признаюсь, этот подход ставит меня в тупик. Данте, Петрарка, Боккаччо, Монтень или Руссо оставались наедине с самими собой столь же мало, как Августин, Гвибер Ножанский или Абеляр. Не говоря уже о том, что все они обращались со своими исповедями и посланиями к современникам и будущим поколениям. Авторы средневековой эпохи осознавали себя собеседниками Творца…», — писал Гуревич в лекции «Человеческая личность в средневековой Европе: реальная или ложная проблема?».

Во всяком случае, Арон Гуревич наедине с самим собой не оставался и не останется и теперь.