Мусульманский предел

Роман Пола Боулза «Дом паука»

Фото: Kolonna Publications
Остроактуальный в наши дни роман Пола Боулза «Дом паука» о свержении колониального порядка в Марокко ни о чем не предупреждает. Разве что о неизбежности распада.

Русский читатель узнал имя Боулза пять лет назад, когда изданный наконец роман «Под покровом небес» заставил с удивлением вспомнить одноименный фильм Бернардо Бертолуччи — подивиться бездарности экранизации. История о путешествии трех белых в Сахару, которая даже арабов не жалует, ложилась на сердце тяжелой ношей. Будь она мало-мальски метафорична и возвышенна, у читателя бы оставался шанс обвинить автора в болезненности фантазий и злоупотреблении запретным. Но Боулз писал холодно и бесстрастно, фиксируя, но не объясняя.

Притчевый характер истории не мешал ей быть абсолютно достоверной. В 1949 году эта книга уже известного композитора и не очень известного поэта, поселившегося в Западной Африке по шутливому совету Гертруды Стайн, на некоторых произвела впечатление взрыва в туннеле: пространства нет, есть лишь тело, сгорающее на лету. Среди этих некоторых оказались Теннесси Уильямс и Трумэн Капоте, Ален Гинсберг и Уильям Берроуз. Стареющие отщепенцы и будущие битники сообща потянулись в Танжер на берегу Гибралтарского пролива — в гости к Боулзу. В статусе иконы он прожил еще пятьдесят лет.

Начав раньше большинства послевоенных бунтарей, закончил Боулз куда позже любого срока, который ему могла отвести судьба.

Пределом для его восьмидесятивосьмилетнего тела стал новый век, а не разрушенное наркотиками здоровье. Он жил и умер воплощенной идеей прошлого века.

В предисловии к своему самому пространному роману «Дом паука» (1955) Боулз пишет, что не планировал «политическую книгу». Так вышло. Это не хваленая объективность, но случайность, обмолвка истории. Боулз собирался рассказать об остановившейся жизни марокканского города Феса, его феодальном укладе, вызывающем восторг туристов и раздражение колонизаторов. По мере работы жизнь вышла из берегов. Началась война, спровоцированная радикальной партией «Истиклаль» («Независимость»). Разверзлась пропасть, о которой не догадывались самоуверенные белые. Легкий на подъем Боулз уехал в Шри-Ланка, дописал роман, вернулся в Марокко и остался там уже навсегда. Ему было по-человечески любопытно наблюдать, как рассеивается пыль рухнувшей эпохи. Он не исследовал, не жалел, не оценивал. Ужас, который бы воспрепятствовал возвращению любого другого писателя, был не просто чужд Боулзу. К полувековому юбилею его первого романа журнал «Нью-Йоркер» писал: «Даже новички быстро начинают ощущать в работах Боулза ту бездну, над которой должна быть натянута страховочная сетка, и с ужасом ждут начала представления под самым куполом. Однако ужас лишь плата за вход в мир Боулза». Дальше нет ужаса, только пустота без страховки.

Его книги часто не дочитывают до конца. Их аморальность для многих невыносима.

Один из биографов Боулза назвал его невидимым наблюдателем. Невозмутимо, без лишней позы переключать точки зрения, говорить от имени разных героев, не покидая их горизонта, демонстрировать замкнутость каждого на своей правде — этим умением Боулз не оставил камня на камне от современного мультикультурализма задолго до его появления. Симпатичный подмастерье гончара по имени Арам, юноша мечтательный и замкнутый, тяготится строгостью своего патриархального дома, мечтает о европейской обуви, с подозрением относится к движению за независимость и самозабвенно, кипуче ненавидит французов, искренне считает проститутками всех женщин с голыми руками и щиколотками, молит Аллаха послать неверным самые изощренные пытки. Его хозяин говорит: «Грехов больше нет», его отец говорит: «Ныне грех повсюду». Для Арама «в каком-то извращенном, неприглядном смысле оба утверждения звучали одинаково». Для европейца такая антиномия естественна, для мусульманина она равнозначна концу света, неизлечимой болезни. Тем, кто заразил ею мусульман, уготованы только нескончаемые муки. Поэтому воображать муравьев, заползающих в срамные места назареев, не стыдно. Бесчеловечно этого не делать.

Другой главный герой — американский журналист Джон Стэнем — отнюдь не циничен, как обещано в русской аннотации. Он разумен, прозорлив, ровно-доброжелателен в отношении арабов и уверен, что хорошо их понимает. Его злит туристическая наивность своей будущей любовницы — мадам Вейрон, в девичестве Полли Берроуз, привыкшей звать себя Ли. Она всерьез полагает, что у Марокко нет иного пути, кроме Европы с ее инфраструктурой, санитарными нормами и правами человека. Беспечность Ли кажется карикатурной на фоне мудрости Джона, объясняющего ей, что

«их культура построена на «потом», а наша на «потому что»… Для них ничто и никогда не проистекает одно из другого. Нет ни причин, ни следствий. Все просто существует так, как оно есть, без всяких вопросов».

«Удручающая философия», — реагирует Ли, обманчиво выставляя Стэнема образцом для подражания. Той же ночью его предупреждают о скорых неприятностях в городе, а он возражает, что война идет против французов. На всякий европейский разум найдется свой мусульманский предел. Был надменный журналист — стал несчастный дурак. Ему и Ли суждено обратиться в бегство вместе, предварительно встретив Арама и доказав, что предопределение есть. Каждый глядит на другого с опаской и недоверием, изнутри своего тоскливого одиночества. Каждому Боулз дарит часть своего видения войны. Но только Араму остается самое главное — уверенность в том, что война бесконечна, а смерть не страшна.

Заглавие романа отсылает к 29-й суре Корана, где говорится о тех, кто взял себе других помощников помимо Аллаха. Теперь они подобны пауку, построившему себе дом. Иначе говоря, нелепы и обречены. Боулз одним из первых обратил внимание на трещины, которыми пошел мусульманский мир, стоявший на единстве светской и духовной власти. Чужой пример лишил его покоя. Пути его неведомы.

Пол Боулз. Дом паука. Kolonna Publications, Митин журнал, 2006