Кто станет новым лидером Франции

Памяти маньяка

Собрание сочинений Сигизмунда Кржижановского

Ян Левченко 30.06.2006, 14:46
Фото: издательство «Симпозиум»

Завершается многолетнее издание собрания сочинений Сигизмунда Кржижановского — самого странного писателя в русской литературе.

Один из главных парадоксов чтения заключается в том, что без утилитарно-полезных книг мы, как правило, можем обойтись. Заменить аналогичной книжкой, найти лучше, на худой конец, обратиться к пересказу. Дешевая беллетристика тоже достаточно удобна. Какая, в сущности, разница, что читать в метро — «Ни с места, лейтенант Буй!» или «Задушенный в туннеле»? С художественной литературой, рассчитанной на содействующего читателя, так не выходит. Она незаменима и совершенно бесполезна. Это и есть настоящее развлечение.

Лютой зимой 1918 года красноармеец Сигизмунд Кржижановский стоял на посту и читал вслух Вергилия, за чем его и застал комиссар Сергей Мстиславский. Для тридцатилетнего Кржижановского, до революции опубликовавшего в Киеве несколько путевых заметок о Европе, это был счастливый случай. Через такого же ненормального Мстиславского он оказался в составе группы по подготовке Большой советской энциклопедии. Он сразу стал много писать, в том числе художественную прозу, но толком публиковаться так и не начал. Даже для относительно либеральных двадцатых это было совершенно невозможно.

В русской традиции ничего подобного не водилось. Кто-то справедливо называет Гоголя «Петербургских повестей» и «Записок сумасшедшего», кто-то «Бобок» Достоевского, но все это крайне приблизительно.

Свифт, Гофман, По, Лавкрафт, Майринк, Перуц, редко упоминаемый Амброз Бирс — такова писательская генеалогия Кржижановского, который одиноко, упрямо и без надежды на понимание создавал советский фантастический реализм. Другое, отчасти похожее одиночество Александра Грина оказалось удачливее ввиду своей недостаточной радикальности. Кржижановский то ли не хотел, то ли вправду не мог дозировать эксцентрику и продавать ее в доступной упаковке. Многие его сюжеты даже коллегам казались, мягко говоря, неординарными, что уж говорить о набиравшей силу цензуре. Настоящий фанатик Кржижановского, его публикатор и комментатор Вадим Перельмутер как-то написал: «Творчество Кржижановского состоялось. Биография — нет». Первая книжка его избранных рассказов появилась в 1989 году.

Кржижановский с защитным велеречивым тщеславием заявлял, что у него нелады с днем сегодняшним, зато с вечностью все в порядке. Право на такую непристойность он заработал тяжким трудом.

Первое собрание сочинений Кржижановского начало выходить стараниями Вадима Перельмутера с 2001 года. Сейчас дело близится к концу. В продаже появился четвертый том, где собраны эссе и статьи о словесных и сценических искусствах, подготовлен к печати последний том, куда войдут пьесы, незавершенные фрагменты, сор из архива. За пределами таких остаточных твердынь, как издательство «Наука», сейчас так почти никто не делает.

Но иначе нельзя. Кржижановский странен настолько, что у него нет слабых и сильных произведений, есть особое пространство, в каждой точке которого происходит черт знает что. Уплотняются, превращаются в вещи самые обычные слова. Немецкий философ Якоби встречается со словом «якобы», слово «странно» пускается в странствие, подчиняясь воле этимологии. Дух живет своей жизнью без всяких сакральных метафор.

Личность покидает тело, запутавшись в удостоверениях. Пальцы убегают от пианиста, предвещая фильм «Руки Орлака». Свидетельство о смерти видится единственным залогом того, что человек существовал.

И все это при помощи густых аллитераций, внезапно рождающих неологизмы вроде «скользя по осклизи». В плане языка для Кржижановского важен Андрей Белый, но не как учитель, а как либеральный новатор, чьи опыты следует довести до конца. Кржижановский как будто заговаривает реальность, которая ему открывается на месте той, что видят все остальные. Просто жить в ней невыносимо. Надо порождать текст.

Кржижановский всегда писал о самой литературе, даже в тех новеллах, где с буквами и словами ничего не происходило. Грубо говоря, он молол языком, который нес его мимо устоявшихся значений через неожиданные сближения к смысловым озарениям, когда смешным, когда страшным. Его статьи о литературе написаны так же, как новеллы. Если бы не были заранее заданы жанр и контекст, отделить художественное высказывание от аналитического было бы трудно. Исключение составляет разве что «Поэтика заглавий», кстати, единственное сочинение, которое удалось опубликовать в 1931 году в небольшом кооперативном издательстве «Никитинские субботники», обреченном на скорое закрытие.

Эта книжка открывает недавний четвертый том и представляет собой первопроходческое эссе о функции заглавия в тексте. Кржижановский метко сравнивает его с рефрактором телескопа — трубкой, помогающей астроному отыскивать нужный участок неба.

Обмен заглавиями — основа разговора о литературе. Историк — рассказчик, отбирающий удобные для рассказывания темы, которые описываются в двух словах. Поэтому история чего-либо — это тоже, по сути, обмен нагруженными словами, словами-знаками, по которым можно восстановить большой массив значений. Что ни тезис, то тема для изучения. В целом насыщенное описание эволюции книжной культуры, уместившееся на сорока страницах.

Тексты о театре, вошедшие в том, занимают значительно больше места. Это короткая «Философема о театре», небольшая монография «Комедиография Шекспира», статьи о Шекспире и Шоу. В отличие от «Поэтики заглавия» и еще нескольких работ о литературе, рассеянных внутри тома («Страны, которых нет» (эссе о фантастике), «Искусство эпиграфа: Пушкин»), театральная рефлексия гораздо вольнее по изложению.

«Судьба пугает всех, даже богов. К причинности же ни один ученый не боится придвигать своих очков. Судьба черна — причинность сера. <…> Однако можно, не разрывая нити причинности, просто развязать ей узел и снизать с нее явления — в мир чистой предположительности, свободного бы».

Если не знать, что так начинается одна из глав «Философемы о театре», можно было бы решить, что это отрывок из неизвестного сочинения Андрея Белого. Это единственный автор, чью хитрую, беззаконную, но цепкую «науку» можно соотнести с аналитикой Кржижановского. Но Белый не опоздал со своими отвлеченными развлечениями. Сейчас он хрестоматиен. Потенциал неудобочитаемых, но магнетических статей Кржижановского еще предстоит оценить.

Сигизмунд Кржижановский. Собрание сочинений в 5 томах. Том 4. Статьи. Заметки. Размышления о литературе и театре. СПб.: Симпозиум. 2006