— Вы будете читать спокен-ворд-шоу «Real Pornography» в клубе Б2 и на книжном фестивале? — Нет. Я прочту отрывки из книги «Парадоксия» на фестивале послезавтра, а завтра я сделаю «Настоящую порнографию»: музыка, видео — это то, что я называю «иллюстрированное слово», это и не пение, и не спокен-ворд. Это основанное на тексте представление, и это атака против войны. Какой войны? Это всегда одна и та же война. Кроме того, это атака против Бога и против всех божественных шантажистов — тех, кто шантажирует окружающих именем Божьим. А также это будет рассказ о насилии. Это естественно. Насилие естественно для человека и для природы, если мы вспомним, что вселенная началась с большого взрыва — это же самое насильственное действие в истории вселенной.
— Почему это называется порнографией? — Религия — это порнография, война — это порнография. Разрушение, насилие — это тоже порнография.
— То есть для вас это негативное слово, просто что-то плохое? — Я не думаю, что порнография — что-то концептуально плохое. Я просто думаю, что, если это слово считается ругательным, я могу его так использовать, обозначать им то, что я считаю отвратительным, ситуацию на нашей планете.
— Как работает спокен-ворд в чужой стране, вы же по-английски читаете? — В «Real Pornography» я сделала русский текст, он будет идти на мониторах, это будет органично вставлено в видеоряд. Часть того, что я говорю, переведено на русский. Кое-что не будет переведено, куски, которые повторяются. The war is never over, the war is never ending — это все понимают. Кстати, я пишу так тексты и для англоязычных аудиторий — я не твердо уверена, что меня все понимают.
— А в Праге, в Берлине, в других городах вы тоже переводите шоу? — Во Франции, в Испании — да, в Германии — нет, они лучше понимают язык. Но дело ведь не в переводе. Основная энергия видео — история города Белчите. Это город рядом с Барселоной, в тридцатых годах он был подвергнут ковровой бомбардировке. Это был один из первых городов, подвергнутых бомбардировке своими согражданами. Я живу там рядом. Это очень красивое место, его оставили памятником насилию, не стали восстанавливать. Это мораль моей истории.
Я должна найти красоту в разрушении. В безумии. Я использую Бельчите, прекрасно-разрушенный город, я чувствую себя фетишисткой.
Война всегда одинаковая, независимо от того, где она идет — Пакистан, Афганистан, Южная Америка...
— А какой толк тогда с ней бороться? — Я не борюсь с ней. Я могу только комментировать и бунтовать. Когда война в Ираке началась, против нее бунтовали миллионы людей в разных странах, но она не кончилась. Она кончится, только когда они разрушат страну до основания, раздадут контракты на восстановление и разрушат проклятyю жизнь людей — это природа войны. Я могу только найти поэзию, красоту и сексуальное удовлетворение в этом: чем больше они убивают, тем больше я трахаюсь. Это мой бунт.
— Вас заводит война? — Это очень тонкое наблюдение. Нет. То есть да. У меня есть садистская часть, которая наслаждается смертью невинных людей. Но больше всего мне бы хотелось увидеть, как фанатики убивают друг друга. Пусть проклятые фанатики, тупые мужчины, убьют друг друга, и останутся женщины, дети и невинные лица мужского пола. Давайте вернемся к временам гладиаторов.
Сейчас я живу в Испании. Испания восхищает меня: 30 лет назад у них кончился фашизм. Tот, в который сейчас скатывается Америка. И теперь мы точно знаем, что они больше не допустят ничего подобного.
— Я тоже восхищаюсь Испанией. Когда во время выборов правительство пыталось им солгать, что страшный взрыв на мадридском вокзале организовали баски, они обнаружили правду и выкинули правительство, избрали другую партию. — Точно. Можете себе представить такое в Америке? Испания очень привлекательна. История ее была настолько экстремальна — начните с инквизиции, — но они сколькому научились… А Америка… Поймите, гражданская война в Америке была недостаточна. Должна начаться новая. Она уже идет сейчас. В стране больше сорока миллионов бедных. Солдаты возвращаются домой и становятся бездомными, у них нет привилегий. Их набирают в беднейших кварталах, обещают им с три короба и ничего не дают. Об этом снято несколько документальных фильмов. Многие бездомные — ветераны Вьетнама. 40 миллионов — это целая страна.
Когда я доделывала «Настоящую порнографию», я заразилась. Понимаете, я не могу принять на себя всю боль мира, но и в стороне остаться не могу. Я жила в гетто — и в Новом Орлеане, и в Нью-Йорке, и в Детройте. Люди, которые там живут, становятся бедными не потому, что хотят этого. Многие из них работают целый день и все равно бедны. Я почувствовала, что я заразилась, что я загрязнилась этим. Это мой бунт — стать огромным ртом, выразить все это, не стать такими, как политики, корпоративные менеджеры, лжецы. Так что я говорю слова. Если бы я пыталась делать это на Ближнем Востоке, меня бы убили. В Америке я занималась политическими высказываниями двадцать лет. Единственная причина, по которой они не пришли за мной, — я никогда не была коммерчески успешна, я не свечусь на экономическом радаре. У меня не было песни в top40, и на меня не оказывали экономического давления, как на Dixie Chicks, к примеру. Они не могут прийти ко мне с налоговой претензией и таким образом разорить меня и посадить в тюрьму, как это бывало с людьми в шестидесятых.
— А вы поэтому сказали, что считаете успех унизительным? — Да, конечно. Во мне слишком много вещей, которые могут отвратить от меня людей и их деньги. Я слишком страстная, слишком перевозбужденная, и я не готова упрощать, облегчать смысл моей поэзии, моей музыки, чтобы ее было легче понять, а без этого трудно добиться коммерческого успеха. Но я сама удивляюсь: я работаю на сцене 30 лет, я сама себя содержу этим. Я ужасно успешна — я добилась всего, чего успела. Альбомы, книги, выступления, совместные проекты с другими знаменитыми музыкантами и поэтами. Столько разных ситуаций, разная среда, разные страны и города… Что еще я могу сделать?
— Заработать миллион долларов… — Мне хотелось бы заработать больше денег… Но вряд ли — я не играю в лотереи, и вряд ли мне кто-нибудь их даст.
— А Майкл Мур? Ему-то это удалось… — Ну, слушайте, это была удача, счастливая случайность, что он заработал столько денег. Он не планировал получить столько денег, когда снимал свой первый, самый лучший фильм «Роджер и я». Невозможно планировать такой успех. Ну а потом, смотрите, я черпаю вдохновение у дадаистов, анархистов, Жене, Селби, Генри Миллера… Это люди, не добившиеся успеха при жизни. Они документировали истерию своей истории. Я занимаюсь тем же.
Но я зарабатываю на жизнь искусством, и это гораздо больше, чем могут себе позволить тысячи моих коллег, которым приходится заниматься искусством после двенадцатичасового рабочего дня. А происходит это оттого, что я дисциплинированна, я умею жонглировать, я все умею — фотография, литература. Я благословлена многими талантами. Но не Богом — дьяволом, кто бы она ни была.
— Что будет на вашем втором вечере, на Книжном фестивале? — Я буду читать из «Парадоксии», книги, которая вышла по-русски. Если меня кто-то не поймет, пусть купят книгу. Это автобиографическая книга, рассказывающая о том, как я приехала в Нью-Йорк. О том, что я делала там, агрессивная сексуальная хищница. Нью-Йорк был хорошей тренировочной площадкой для того, чтобы выпустить многих из моих демонов. Это история о депрессивной, хищной молодой девушке, которая отправляется в Нью-Йорк — дьявольскую площадку для игр, пожирает все что может и приходит к выводу, что это как мусорная еда, джанк-фуд, джанк-секс, что пожирание мусора, бездушных отходов, насыщает. Я буду читать оттуда и добавлю мораль: мы можем быть абсолютно одиноки, можем жалеть себя, но единственное, чем мы можем себя удовлетворить, — это мы сами.
