Апрель как Чапаев и пустота

21.04.2018, 09:10

Дмитрий Воденников о том, что все пройдет

Гипнос и Танатос уносят Сарпедона, Гермес наблюдает (древнегреческая мифология) Wikimedia Commons
Гипнос и Танатос уносят Сарпедона, Гермес наблюдает (древнегреческая мифология)

У Чуковской есть запись в ее дневниках: «У Бориса Леонидовича рак. (Псевдоним смерти. У Бориса Леонидовича — смерть)».

Реклама

Борис Пастернак умер 30 мая. Но началась болезнь именно в апреле. Онкология с метастазами в желудке. Сгорел очень быстро.

Широко известны его слова, которые он просил передать Ивинской, дежурившей у калитки и пытавшейся прорваться к умирающему: что, дескать, он всех любит, но его уже нет, а есть какая-то путаница в животе и легких, и эта путаница любить никого не может.

Ну и последние слова его, сказанные жене, тоже хорошо известны: «Я очень любил жизнь и тебя, но расстаюсь без всякой жалости: кругом слишком много пошлости – не только у нас, но и во всем мире. С этим я все равно не примирюсь».

А между последними и первыми (ну в смысле, мной тут первыми процитированными) он сказал и смешное. Зинаида Николаевна вспоминала потом: «Приехала врачиха, которая должна была это делать [переливание крови], чтобы посмотреть на больного. Боря еще шутил и, когда она ушла, сказал мне: «Эта врачиха чудачка. Она стала критиковать мою кожу, глаза, как будто ожидала увидеть амурчика, и была разочарована». Он так смешно это сказал, что я засмеялась вместе с ним».

У современного (на мой взгляд, одного из лучших) поэта Виталия Пуханова есть стихотворение-безделка.

После смерти он стал стройным длинноногим мужчиной.
Глаза у него зеленые после смерти.
После смерти он овладел в совершенстве основными европейскими языками,
Бросил пить и курить после смерти,
Занялся спортом, объездил мир.
Вот таким замечательным человеком он стал после смерти,
Если верить друзьям, родным и вдове.

Апрель – всегда про это. Про то, какими мы станем после смерти, когда станем лучше. Земля совсем очистилась от снега, пришла апрельская пустота (пыль, голая земля, голые ветки, каркас нашей жизни, который не замаскировать ничем). Всё, что я больше всего люблю. Скоро бабахнет, зацветёт, пролезет из всех щелей май, глупое лето.

Но этого лета мы не увидим.

Отрубят «Инстаграм», запретят «Фейсбук», не с кем будет переговариваться, аукаться в наступающих сумерках, длинных и синих, как и положено в апреле.

Некому будет сказать: «Я очень любил жизнь, но кругом очень много пошлости». Ну и правильно, я считаю! Незачем словами пылить. Отвернись к стенке, лежи, умирай.

…Кстати, если помните, у того же Пастернака была книга: «Сестра моя жизнь». Я недавно подумал: если есть жизнь-сестра, то кто тогда смерть? Тоже сестра? Сестра моя смерть? А что, хорошо.

Или свояченица? Или мачеха? Или мать? И вдруг – бах! Конечно же. Смерть это отец. Он примет нас на свои золотые ладони, успокоит, утишит, даст попить.

У процитированной уже ранее Чуковской про Пастернака как раз про это: «Он уже не на раскладушке, а в гробу. Лицо другое. Словно он за ночь отдохнул немного от мучений и попривык быть мертвым. Спокойное лицо».

Поднес смерть-отец обещанную последнюю кружку воды, не обманул. Вот и отдохнул Пастернак от мучений, посветлел лицом.

… Об этом многие писатели думали. Самое сильное произведение про смерть и примирение, конечно, у Толстого. «Смерть Ивана Ильича». Об Иване Ильиче и его умирании все слышали. А некоторые даже читали. Прочтем и мы. «… Иван Ильич видел, что он умирает, и был в постоянном отчаянии. В глубине души Иван Ильич знал, что он умирает, но он не только не привык к этому, но просто не понимал, никак не мог понять этого».

И вдруг понял.

«С этой минуты начался тот три дня не перестававший крик, который так был ужасен, что нельзя было за двумя дверями без ужаса слышать его. В ту минуту, как он ответил жене, он понял, что он пропал, что возврата нет, что пришел конец, совсем конец, а сомнение так и не разрешено, так и остается сомнением. — У! Уу! У! — кричал он на разные интонации. Он начал кричать: «Не хочу!» — и так продолжал кричать на букву «у». Все три дня, в продолжение которых для него не было времени, он барахтался в том черном мешке, в который просовывала его невидимая непреодолимая сила. Он бился, как бьется в руках палача приговоренный к смерти, зная, что он не может спастись; и с каждой минутой он чувствовал, что, несмотря на все усилия борьбы, он ближе и ближе становился к тому, что ужасало его».

Этот текст очень трудно остановить (Толстой все-таки невероятный, Толстой — гений), но мы прервем.

Вы сами отлично помните, чем он кончается. Иван Ильич вдруг понял, что ему мешает пролезть в смерть, что именно ему мешает в нее протиснуться. Признание, что его, уже попрощавшаяся с ним, жизнь была хороша. А она не была хороша. Нет. Это желание оправдать свою жизнь и цеплялось за края дыры, не пускало.

А потом Иван Ильич вдруг осознал, что не надо мучить уже ни себя, ни других. Что надо ускользнуть.

Туда – в свет. К Отцу. Который положит тебя на одну ладонь и укроет другою. А жизнь? Что жизнь? Она была. Какая уж случилась. Ну да, не очень, но уже ничего не поправишь. А смерть, что смерть? Ее нет.

«Кончена смерть, — сказал он себе. — Ее нет больше». Он втянул в себя воздух, остановился на половине вздоха, потянулся и умер.

… Я часто говорю, что первое ощущение, которое я испытываю, когда мне сообщают о чьей-то смерти, даже близкого человека, даже самого любимого, — это чувство торжества. Да, это странно звучит, но это именно так. Как будто свершилось что-то невероятно важное, сияющее, белое, как неожиданный первый снег. Или неожиданно пришедший долгожданный сухой апрель.

Потом уже накатывают и горе, и слезы, и чувство вины, и слова «прости меня, прости, я виноват, я люблю тебя», которые некому больше говорить, потому что умерший их не услышит.

Но торжество, короткий миг торжественности происходящего, все-таки приходит первым.
Вот он, этот свет, лови его! Всеми жилками, венами, коленками, локтями, животом и ртом. Как тот Чапаев, утонувший то ли в реке, то ли провалившийся в пустоту. Мы все там будем, а кто-то оказался первым. Главное, не бояться и перестать цепляться, плакать и выть. Не плачь, Петька: Чапай отключил свой так всем нам надоевший «Фейсбук» и больше думать не будет.

… «Что с вами случилось самого главного в вашей жизни?» — «Я умер».