Слушать новости
Телеграм: @gazetaru
Неизведанный маршрут

При выходе из ЕР у любого ее функционера лишь вырвется пара нецензурных фраз, и он не спеша направится к офису ее властной соперницы

Фото: VE
Чтобы выжить, российские партии должны работать не только в парламенте.

Сегодня примерно понятно, какие партии войдут в Государственную думу после выборов 2007 года. Но ясно и то, что соотношение их голосов станет отражением нынешнего баланса сил во властных группах. А он изменится. И, что очевидно, изменится вскоре после президентских выборов. Кем бы ни был преемник Владимира Путина — мужчиной или женщиной, силовиком или либералом, сильным или слабым — он будет иным, со своими личными символическими и политическими пристрастиями. Он может быть сколько угодно предан своему предшественнику, дать ему самые надежные гарантии бережного отношения к сложившейся властной системе, но именно потому, что данная система не институциональна, а зависит от множества конфигураций личных отношений, изменение личностей, ее образующих, ведет и к изменению ее конфигурации.

Раз так, ситуация в партийной жизни, в первую очередь, в Думе, — перестанет, с высокой степенью вероятности, отвечать потребностям элиты.

Самое слабое звено нынешней партийной системы, как часто бывает, то, которое является самым сильным. То есть «Единая Россия». Корень ее слабости в неорганичности и искусственности происхождения. Во-первых, как форма объединения высшей бюрократии она, конечно, несет в себе собственные амбиции. Смиряя их перед лицом нынешнего президента, которому она обязана своим оформлением, «единороссы», безусловно, предъявят их будущему, перед которым у них нет оснований испытывать нынешний пиетет. Здесь не рассматривается такой маловероятный вариант, что «ЕР» найдет и выдвинет преемника из своей среды, но, даже если это бы и случилось, он тоже оказался бы заинтересован в освобождении от новой «партийной опеки». Это при выходе из КПСС в 1990 году даже у Бориса Ельцина «как ножом по сердцу резануло».

При выходе из ЕР у любого ее функционера лишь вырвется пара нецензурных фраз, и он не спеша направится к офису ее властной соперницы.

Или вызовет к себе лидера последней на прием: в зависимости от занимаемой должности.

К декабрю 2007-го возможны два варианта парламентско-партийной конфигурации: при одной «Единая Россия» будет иметь абсолютное большинство мест (более 225), при втором — не будет (менее 225). При наличии большинства ЕР попытается предъявить новому президенту свои права на «со-правление». Поэтому, скорее всего, и новый президент (если, скажем, им не станет Лужков), и невольно образуемая им новая конфигурация властных отношений будут заинтересованы в том, чтобы изменить или обессмыслить «еэровское» большинство. Добиться этого можно будет, в общем виде, двумя путями. Первый — добиться раскола в самой ЕР, второй — противопоставив контролируемому ею парламенту иные формы политической активности. Если у ЕР большинства не будет, она достаточно быстро начнет дезинтегрироваться сама.

В любом случае, итоги декабрьского голосования оказываются обессмысленными, а сами прошедшие парламентские выборы лишатся одного из своих важнейших значений — замера поддержки и представительности ведущих политических партий.

Если в период с 1993 года парламент в России, сколь бы низка его роль ни была, представлял расклад общественных политических предпочтений, то после 2008 года он с высокой степенью вероятности в этом отношении ничего отражать не будет. Но полномочия и право принимать законы у него останется. Сохранятся и претензии входящих в него партий, которые, кстати, окажутся в этой ситуации выше их реального парламентского значения — поскольку они сами будут говорить о том, что формальный расклад голосов на Охотном ряду не отражает реального соотношения сил ни в элите, ни в обществе. А потому Дума и сложившаяся в нем партийная конфигурация оказываются не нужны ни власти, ни обществу. Соответственно, и власть, и активная часть общества сходятся в этом случае в неприятии и противостоянии парламенту и сложившейся партийной конфигурации.

Противопоставить действующему и законному парламенту власть может либо его прямой роспуск, либо активные внепарламентские выступления, ту публичную политическую войну, в которой западные партии добились признания своего влияния и новых правил игры, и которая шла и у нас в стране с 1989 до 1993 год.

Основной инструмент, основная структура, которой может обеспечиваться ее ведение, — по идее, политические партии. Но из думских партий практически никто на такую полноценную войну не способен ни по энергетике, ни по уровню политической смелости, ни по мобилизационным ресурсам.

«Единая Россия» что-либо и кого-либо выводить на улицы может, только если партийные решения дублируются прямым указанием реальной власти по своим структурам. Единственная часть ЕР, способная что-то куда-то выводить, — это тот компонент, который ранее был лужковским «Отечеством» (т.е. собственно отчасти партийная его часть) в связке с профсоюзами.

Но куда поведет свое «Отечество» московский мэр в ситуации, когда президент сменится, а ЕР начнет разваливаться, — это еще очень интересный вопрос.

Во всяком случае, ясно, что ничьей безоговорочной власти над собой мэр не признает и меньше всего захочет своими дееспособными отрядами прикрывать развал и разгром поглотившего его монстра, разве что в обмен на признание своего безоговорочного лидерства.

ЛДПР особыми мобилизационными возможностями никогда не обладала и всерьез участвовать в публичной внепарламентской борьбе не может. «Свободная Россия» их к этому времени еще не приобретет. КПРФ — уже сейчас почти утратила. Она, конечно, может под очень большой праздник вывести тысяч пятьдесят на площадь, которые начнут расходиться максимум через полчаса, решив, что уже выполнили свой партийный долг. Но в обычный день вчерашний гегемон уличных пространств может при самом большом усилии собрать тысяч пять человек. То есть при настоящем усилии может собрать и больше, но это усилие она делать как-то внезапно разучилась.

Отсюда получается, что при изменении властной конфигурации и утрате соответствия ей состава парламента, что очень высоко вероятно в ближайшие два года, на первый план вновь выходит уличная и околоуличная борьба (пусть не силовая, но демонстрационная), а для ведения ее в политическом пространстве структур нет.

Если западные массовые партии отучились от повседневной политической борьбы, добившись поставленных целей, то российские партии оказываются неспособными к ней тогда, когда она вновь актуальна.

У этой борьбы потенциально может быть два субъекта, которых не устраивает сложившаяся в парламенте конфигурация, — это новая власть и общество.

Новая власть в своем противостоянии утратившему представительность парламенту может либо использовать сложившиеся (как имеющие, так и не имеющие парламентское представительство) структуры, либо создавать новые общественные образования. Преимущество последних в том, что им не нужно участвовать в парламентских выборах, а потому — не надо соответствовать нелепым положениям партийного законодательства. Тем легче их создавать. Общество, в той степени, в какой оно будет способно отмобилизоваться в противостоянии с тем же парламентом (а возможно, и самой властью), сможет опираться либо на существующие образования, не имеющие парламентского представительства (радикальные коммунисты, остатки либеральных партий, национал-большевики и т.д.), которые, можно не сомневаться, окажутся первыми, кто попытается использовать сложившуюся ситуацию, либо самоорганизовываться во вновь создаваемых структурах, тем более, что при таком положении это найдет определенную поддержку власти.

Нынешние партии, с одной стороны, становятся в этих условиях излишними, с другой — получают шанс обрести политическое значение.

Во всяком случае, это для них серьезный вызов. Либо партии сумеют вернуться к мобилизационным формам работы с массами, освоят то, от чего отучились западные партии, и тогда смогут реанимироваться. Либо уступят свое место, поскольку думское сидение окажется ненужным ни власти, ни обществу. Их место займут либо новые структуры, либо нынешние уличные активисты. Причем одним из центральных лозунгов последних станет требование изменить партийное и выборное законодательство, разрешив участие в выборах общественным организациям и политическим движениям, что, собственно, было раньше у нас и есть в западных странах.

И в этом требовании, как и в требовании дезавуирования непредставительного парламента, все эти группы — и правые, и левые — окажутся едины и, более того, будут поддержаны властью.

Последняя же, дав отмашку на ненасильственный «штурм парламента», решит три технологические задачи:

- избавится от амбициозных, но не представительных депутатских фракций;

- даст разрядку накапливающемуся в обществе напряжению, сумев направить ее против собственной помехи и снизив опасность уже реальных антивластных выступлений;

- положит начало «как бы вынужденному» изменению оставшегося после нынешнего президента политического ландшафта, который ей, в любом случае, при любых данных обещаниях и гарантиях захочется изменить.

Этот процесс может пойти быстрее, может — медленнее. Но это произойдет, потому что он востребован, потому что нынешняя партийная система России — искусственна, а нынешние партии — недееспособны с точки зрения реальной политической борьбы.

Если этот процесс пойдет относительно быстро, мы сможем уже скоро наблюдать его в относительно чистом виде. Если по тем или иным причинам, например, медленное и сложное изменение властной элитной конфигурации, когда и обретение парламентом несоответствия с последней будет идти замедленно, процесс затянется, он может усложниться. Могут, например, возникнуть относительно массовые движения, первоначально ориентированные не непосредственно на политические цели, а на решение тех или иных системных проблем общества — от проблем автомобилистов до экологии и жилья.

И когда власть решится дезавуировать непредставительный парламент, публичная борьба с ним уже найдет относительно готовые структуры, которые окажутся приспособлены к такому действию больше, чем существующие партии. Лучшее, что в таком случае смогут сделать последние, — это тем или иным образом интегрироваться с этими движениями, подобно тому, как это сделали американские партии.

Если же новая власть не решится на это, в невольно нарождающемся противостоянии общества с устаревшим парламентом она окажется в одной лодке с умирающими партиями, не способными ей помочь и постоянно нуждающимися в ее защите.

В любом случае, для партий в новой политической реальности наиболее перспективной представляется такая форма, при которой их парламентское участие станет не их ядром, а навершием их мобилизационных возможностей к постоянной прямой политической борьбе, в которой их парламентское представительство сможет быть подкреплено иными формами давления на власть. Если, как выше говорилось, для западных стран это оказалось уже пройденным этапом, то для России лишь приближающимся, поскольку права западных партий ее партиями еще не обретены.