Пенсионный советник

Как погибал «Советский Союз Центральной Европы». Вторая часть

В сумасшедшем доме государей нет

Ярослав Шимов 21.08.2006, 13:47

Неподъемная для государства мировая война и неудачная попытка политической модернизации доконали «дунайскую империю». Первая часть.

Роковая война

Отношение разных народов империи к войне оказалось неоднозначным. Кампания против России и Сербии была непопулярной среди многих славянских подданных Габсбургов. Напротив, война против Италии — бывшего союзника Австро-Венгрии, перешедшего на сторону ее противников, — пользовалась повсеместной поддержкой, и на итальянском фронте австро-венгерские войска сражались наиболее успешно. Но, в любом случае, дунайская монархия, изначально рассчитывавшая на локальную операцию против Сербии, не была готова к тяжелейшей затяжной войне — ни в военном, ни в экономическом, ни в психологическом отношениях. Но Австро-Венгрия продержалась дольше, чем Россия, а ее армия, о которой у нас принято судить главным образом по произведениям Ярослава Гашека, сохраняла боеспособность до осени 1918 года.

Война привела к такому обострению экономической и политической ситуации, которого еще крепкий, но все же подтачиваемый многими болезнями имперский организм вынести не мог. Так, по данным французского историка Жана Беранже, в Вене в 1916 году средняя семья для поддержания стабильного уровня жизни должна была потратить (в сопоставимых ценах) в 3,82 раза больше по сравнению с 1914-м, в 1917-м — в 6,16 раза, а в 1918-м — более чем в 15 раз! Были введены карточки на основные виды продовольствия, многие города с 1917 года жили фактически на грани голода. Никакие военные и дипломатические успехи — крупнейшим из них стал выход России из войны в конце 1917 года и подписанный вскоре Брестский мир — уже не могли вызвать массового воодушевления. Стремительно менялся баланс политических сил. Вена изначально была «младшим», более слабым партнером в военно-политическом союзе с Берлином. По мере того как на Германию приходилась все большая доля совокупных военных усилий, становилось ясно, что после войны

платить за роль немецкого «прицепного вагона» дунайской монархии придется превращением в сателлита северного соседа.

Таким образом, даже победа в войне не сулила Австро-Венгрии радужных перспектив. Усиление немецкого влияния привело к тому, что в самой монархии хрупкий баланс сил между населяющими ее народами резко сместился в пользу австрийских немцев и венгров, бывших наиболее рьяными приверженцами союза с Германией. Так, в 1916 году политические лидеры австрийских немцев обратились к императору с петицией, в которой требовали создания в рамках монархии «Западной Австрии» — практически национального государства немцев, в котором чехи, словенцы и прочие славяне оказались бы на положении подлежащих ассимиляции этнических меньшинств. Одновременно среди славянских подданных Габсбургов усилились проантантовские настроения, подогреваемые эмигрантскими кругами. (Наиболее влиятельной была чешская и словацкая эмиграция во главе с Т. Масариком и Э. Бенешем, к тому же на стороне России и западных держав в 1915–1918 годах сражались несколько десятков тысяч бывших австрийских военнопленных, объединенных в чехословацкие легионы). При этом, однако, массового сепаратистского движения ни в Чехии, ни в других провинциях, за исключением разве что прифронтовой Галиции, не наблюдалось. Власти достаточно жестко, порой чересчур жестко, подавляли националистические проявления и контролировали ситуацию в стране.

Демократизация невпопад

В таком положении застал монархию новый император — 29-летний Карл I (как венгерский король Карл IV), вступивший на престол 21 ноября 1916 года после смерти престарелого Франца Иосифа. Своей главной задачей Карл считал скорейшее заключение мира и с этой целью провел через родственников своей жены, находившихся по другую сторону линии фронта, дипломатический зондаж. Конкретных результатов эти попытки не принесли, поскольку Карл не решался пойти на сепаратный мир, как могла бы сделать Антанта, а убедить Вильгельма II и немецких генералов в необходимости скорейшего прекращения войны ему не удалось. Весной 1918 года тайные контакты Вены с Антантой, вошедшие в историю как «афера Сикстуса» (по имени принца Сиктуса де Бурбон-Парма, брата австрийской императрицы и офицера бельгийской армии), бумерангом ударили по императорской чете. О попытках заключить мир можно было забыть, а главное, среди ведущих политиков Антанты начали преобладать антиавстрийские настроения.

Другим просчетом стали непродуманные попытки либерализации внутренней политики. В мае 1917 года Карл I после пятилетнего перерыва вновь созвал парламент западной части монархии (рейхстат), а вскоре после этого объявил амнистию ряду политзаключенных, приговоренных ранее к смерти или тюрьме за агитацию в пользу враждебных держав. До той поры многие национал-радикалы испытывали чувство безысходности: надеяться на перемены, судя по всему, можно было только после войны. Для «непривилегированных» народов единственным способом как-то изменить баланс сил в свою пользу оставалось осторожное сотрудничество с властью.

Поспешная либерализация вновь вызвала к жизни силы, которые в 1914–1916 годах были вытеснены с политической сцены в эмиграцию или подполье.

Созванный для обсуждения с представителями народов перспективы их дальнейшего совместного существования парламент быстро превратился в катализатор центробежных процессов, в орган, использовавшийся главным образом для возбужденной националистической пропаганды как чехами, поляками, югославянами, так и их противниками из числа австрийских немцев. Последнего Габсбурга погубила погоня за двумя зайцами: еще не снискав никаких лавров на миротворческом поприще, он начал «императорскую перестройку», надеясь добиться внутренней гармонии в стране, угроза существованию которой исходила прежде всего извне.

Тем временем, она становилась все более серьезной. В январе 1918 года, выступая в конгрессе со знаменитыми «14 пунктами», которые содержали военно-политические цели Антанты, президент США Вудро Вильсон заявил: «Народам Австро-Венгрии, чье место среди наций мы хотели бы защитить и гарантировать, должна быть предоставлена полная свобода автономного развития». Это означало, что Антанта еще не решила, стоит ли в случае победы стимулировать распад дунайской монархии: термин «автономное развитие» допускал самые разные толкования. Но уже летом 1918 года в Риме состоялся «съезд угнетенных народов Европы», на котором были широко представлены чехословацкие и югославянские эмигрантские группы, сотрудничавшие с Антантой. На сей раз Вашингтон в лице госекретаря Лансинга (не без влияния только что отгремевшей «аферы Сикстуса») высказался недвусмысленно антиавстрийски: «Государственный секретарь хотел бы отметить, — говорилось в его заявлении, — что правительство Соединенных Штатов с большим вниманием... следило за заседаниями съезда угнетенных народов Австро-Венгрии и что национальные программы чехословаков и югославян вызывают большую симпатию этого правительства».

Еще раньше Антанта заявила о необходимости восстановления Польши, объединяющей все земли, населенные поляками. 30 июля Франция провозгласила, что признает созданный Масариком Чехословацкий национальный совет «высшим органом, представляющим интересы народа и являющимся основой будущего чехословацкого правительства». 9 августа совет был признан в этом качестве Великобританией, а 3 сентября — США.

Австро-Венгрии дали понять, что в ее существовании Антанта не заинтересована и делает ставку на националистов Центральной Европы.

«В сумасшедшем доме государей нет»

В конце сентября 1918 года капитулировала самая слабая из четырех Центральных держав — Болгария. Войска союзников прорвали Балканский фронт и приближались с юга к границам Австро-Венгрии, у которой уже не было сил и средств для обороны. Националисты резко активизировались по всей империи. 16 октября 1918 года увидел свет императорский манифест, название которого с учетом обстановки звучало почти иронически — «Моим верным австрийским народам». В нем провозглашалось, что «Австрия должна стать в соответствии с желаниями ее народов государством федеративным, в котором каждая народность образует свое собственное государство на территории, которую населяет... К народам, на самоопределении которых будет основана новая империя, обращаюсь я — дабы участвовали в сем великом деле посредством национальных советов, которые, будучи составлены из депутатов от каждого народа, должны представлять интересы оных народов в их отношениях между собой и с моим правительством. Да выйдет наше Отечество... из военных бурь как союз свободных народов».

Особого эффекта этот манифест не имел — было слишком поздно, Антанта обещала националистам куда больше, чем император.

К тому же манифест не предусматривал федерализации Венгрии, правительство которой упрямо надеялось сохранить границы королевства в неприкосновенности.

В конце октября — начале ноября распад империи приобрел стихийный характер. 28 октября в Праге было объявлено о создании Чехословацкой республики. День спустя было провозглашено создание государства южных славян (через месяц это государство присоединится к Сербии, образовав Югославию). 31-го произошла революция в Будапеште, ненадолго вынесшая к власти социалистов во главе с «красным графом» Карои. 3 ноября было подписано перемирие между де-факто развалившейся дунайской монархией и ее противниками. Тем временем, в Вене депутаты парламента от австрийских немцев создали Национальное собрание Немецкой Австрии, объявив о ее стремлении присоединиться к Германии. (Позднее Антанта откажет австрийским политикам, буквально силой сохранив Австрию на карте Европы — вплоть до аншлюса 1938 года). Наконец, 11 ноября Карл I подписал манифест о своем «отказе от участия в государственных делах». Текст был сформулирован так, чтобы манифест не мог считаться полным отречением от престола и оставлял Габсбургам надежду на возврат к власти. Но и он был подписан Карлом лишь под сильным давлением приближенных, опасавшихся, что императорская семья может повторить трагическую судьбу расстрелянного Николая II и его близких. По свидетельству очевидцев, слова, окончательно убедившие императора подписать «полуотречение», произнес его секретарь: «Сегодня всюду царит безумие. В сумасшедшем доме государей нет. Вашему Величеству нужно подождать, пока народы придут в себя. Этот путь манифест оставляет открытым».

На руинах Австро-Венгрии возникло несколько государств, которым в межвоенный период так и не удалось наладить добрососедские отношения, не говоря уже о восстановлении единого регионального рынка. Более того, четыре страны-преемницы — Польша, Чехословакия, Румыния и Югославия — представляли собой своего рода австро-венгрии в миниатюре, многонациональные государства, отношения между разноплеменными обитателями которых были далеки от идеала. Так, распад Чехословакии в 1938–1939 годах, как и распад дунайской монархии, стал следствием сильнейшего внешнего давления и неразрешенных противоречий между чехами, словаками и судетскими немцами. Во всех странах-преемницах, за исключением Чехословакии, в 20-е — 30-е годы к власти пришли авторитарные националистические режимы, проводившие политику дискриминации и/или ассимиляции этнических меньшинств.

Франц Иосиф говорил о своей империи как об аномальном явлении в Европе, все больше склонявшейся в начале ХХ века к агрессивному национализму и этнократии.

Действенных альтернатив этой «аномалии» не нашлось — при всех недостатках, которых у дунайской империи хватало, сменившая ее «версальская система» привела лишь к раздробленности и ослаблению Центральной Европы, которая стала в 30-е — 40-е годы легкой добычей вначале для гитлеровской Германии, а затем для сталинского СССР. Распад соцлагеря через несколько десятилетий привел в этом регионе к новой вспышке национализма, которая имела на Балканах самые катастрофические последствия. Центральная Европа отделалась легче — возможно, благодаря возобладавшей здесь ориентации на Евросоюз,

крупный наднациональный проект, некоторыми своими чертами и устройством отдаленно напоминающий былую Австро-Венгрию.

В массовом сознании народов, которых австрийские императоры и венгерские короли некогда называли «своими», Австро-Венгрия присутствует как некое полумифическое царство, в котором жилось совсем иначе, нежели сейчас, и в целом, говорят, неплохо, но кто же теперь, спустя столько лет, может точно сказать... Австро-Венгрия уже «не болит», она давно и окончательно принадлежит истории, и в этом пока ее главное отличие от другой, более близкой нам погибшей империи — СССР. Между тем, 15 лет — срок вполне достаточный для того, чтобы начать воспринимать нашу ушедшую империю не просто как часть биографии нескольких ныне живущих поколений, а как историческое явление, которое заслуживает анализа, по возможности, избавленного от чрезмерных эмоций.