Зона популизма

Появление «зоны популизма» в Восточной Европе не приведет к сворачиванию демократии в странах региона

Ярослав Шимов 26.07.2006, 10:46

На востоке Европы к власти приходят любители простых и быстрых решений.

Политические процессы, происходящие у некоторых «новых европейцев», напоминают скорее их восточных соседей из бывшего СССР, нежели соседей западных, из «старого» ЕС. От социалистического «братства» не осталось и следа, но некоторая социально-психологическая общность и определяемая ею общность политической картины явно сохраняется. Июль принес тому несколько подтверждений.

На выборах в Словакии победу одержала лево-популистская партия «Смер» («Направление») во главе с бывшим комсомольским активистом Робертом Фицо, ныне презентующим себя в качестве лидера словацкой социал-демократии. «Смер» нанес поражение демохристианам прежнего премьера Микулаша Дзуринды. 8 лет его пребывания у власти оставили у большинства словаков смешанное впечатление. С одной стороны, кабинет Дзуринды провел радикальные экономические реформы, активно занимался приватизацией и привлечением иностранных инвестиций. С другой — ему не удалось ни избавить значительную часть граждан от бедности (уровень безработицы в некоторых словацких регионах превышает 18–20%), ни ввести в относительно пристойные рамки коррупцию, по уровню которой Словакия находится на одном из первых мест не только среди членов ЕС, но и европейских стран вообще. Фицо пообещал

исправить упущения предшественника, да так, что при этом никому, кроме «зажравшихся» богачей, страдать не придется.

Социалистические филиппики словацкого премьера смотрятся особенно пикантно после того, как на два ключевых поста в новом правительстве он назначил молодых предпринимателей-нуворишей — совладельцев сети ресторанов в Братиславе. Еще более пикантным выглядит выбор Фицо союзников по правящей коалиции. Один из них — ветеран словацкой политики Владимир Мечьяр, прозванный в 90-е годы, когда он почти непрерывно возглавлял правительство страны, «Лукашенко на Дунае» — за авторитарную политическую практику, благодаря которой Словакия на несколько лет попала во внешнеполитическую изоляцию от Запада. Но в отличие от белорусского президента словацкий премьер не сумел изолировать и подавить оппозицию. Да и с искусством подсчета избирательных бюллетеней у Мечьяра, видимо, были проблемы, иначе в 1998 году он не был бы отстранен объединившейся оппозицией от власти на вполне демократических выборах. Нынешний Мечьяр уже не тот, что раньше, — постарел и утратил большую часть былой популярности. Тем не менее его возвращение в большую политику произвело на ЕС и прозападно настроенную часть словацкого общества весьма отрицательное впечатление. (Партия европейских социалистов, в которую в качестве коллективных членов входят соцпартии стран ЕС, даже приостановила членские права «Смера».)

Но еще большие сомнения вызвал в Европе третий участник словацкой правящей коалиции — Национальная партия. Ее лидер, мэр города Жилина Ян Слота, известен своей яростной антивенгерской и антицыганской риторикой (венгры и цыгане — наиболее многочисленные этнические меньшинства в Словакии).

Особенно прославился Слота фразой о том, что всякий порядочный словак мечтает о поездке в Будапешт — на танке.

Репутация Слоты настолько скандальна, что премьер Фицо не решился включить его, как и Мечьяра, в состав кабинета — младшие партнеры представлены в правительстве фигурами меньшего калибра. Националистам, в частности, достался пост министра образования. Представители венгерского меньшинства весьма обеспокоены тем, что права национальных школ, за которые словацкие венгры долго боролись, могут быть урезаны.

Другим ярким примером специфической восточноевропейской политики стали недавние политические пертурбации в Польше, где Казимежа Марцинкевича заменил на посту премьера Ярослав Качиньский — лидер популистской партии «Право и справедливость» и однояйцевый близнец президента страны Леха Качиньского. Как пошутил один варшавский журналист, в результате возникла «новая, однояйцевая Польша», высшая власть в которой полностью сосредоточена в руках близнецов Качиньских. Прежний премьер Марцинкевич, которому изначально отводилась роль марионетки в руках Ярослава Качиньского, судя по всему, поплатился за попытки играть самостоятельную политическую роль. Так, он хоть и включил в состав кабинета представителей двух радикальных партий — архиконсервативной «Лиги польских семей» и социал-популистской «Самообороны», но не исключал возможность сотрудничества в будущем с главной оппозиционной силой — праволиберальной «Гражданской платформой». Все это вызвало гнев могущественных близнецов.

В итоге политический ландшафт Польши определяют три партии, программы которых основаны на радикальном национализме, евроскептицизме и плохо скрываемой ксенофобии,

особенно по отношению к «историческим врагам» Польши — русским и немцам. Отношения между Варшавой и ее партнерами по Евросоюзу при президенте Качиньском заметно ухудшились, западные (и не только) дипломаты в Польше с тоской вспоминают времена его предшественника Квасьневского, а недавняя встреча лидеров т. н. веймарского треугольника (Франция, Германия, Польша) была сорвана по вине польской стороны.

В Чехии на выборах случилось нечто уникальное: три умеренно правые партии получили ровно столько же депутатских кресел, сколько две левые — по сто. В результате новое правительство не может быть сформировано, так как при голосовании о доверии в парламенте его должно поддержать большинство депутатов, т.е. как минимум 101. Вот уже два месяца чешские политики отчаянно торгуются, возникают самые причудливые варианты возможных коалиций, но, похоже, договориться так и не удастся — все более реальной становится перспектива досрочных выборов. Ситуация могла бы быть иной, если бы одна из пяти вошедших в парламент партий, коммунистическая, не находилась все 16 лет, прошедших после «бархатной революции», в положении полуизгоя, пойти на открытое коалиционное сотрудничество с которым никто не решается. Причина — нежелание коммунистов не только «сменить вывеску», но и однозначно осудить своих предшественников, чехословацкую компартию, правившую страной в 1948–1989 годах. Но именно это нежелание приносит компартии голоса значительной части старшего поколения, а также протестного электората.

В Литве, в отличие от Чехии, новый кабинет был сформирован после длившегося несколько недель правительственного кризиса. Впервые это оказалось правительство меньшинства, утвердить которое удалось лишь благодаря тому, что одна из оппозиционных фракций не участвовала в голосовании. В оппозицию ушла и самая популярная партия — «трудовики» Виктора Успасских, предпринимателя и выходца из России. Успасских сейчас в бегах (в России же), т. к. против него и его партии прокуратурой выдвинут ряд обвинений — в финансовых махинациях и ведении «двойной бухгалтерии». При этом «трудовики» не только победили на последних парламентских выборах, но и входили в состав прежнего литовского правительства во главе с Альгирдасом Бразаускасом, однако были вынуждены покинуть его после того, как правые партии спровоцировали правительственный кризис. Президент Литвы Валдас Адамкус недавно с грустью признал, что «настроение в стране не слишком хорошее.

Напряженность, особенно политическая — между партиями, по-прежнему ощутима. Наша политическая система зашла в тупик. Не хватает искреннего идеализма и с одной, и с другой стороны.

Верх берут узкие интересы. Это, наверное, и есть глубинная причина, обуславливающая нынешнюю политическую ситуацию».

Последнее, конечно, является проблемой не только Литвы и Восточной Европы, но современной политики как таковой. Однако в восточноевропейском регионе ситуация осложняется некоторыми дополнительными факторами. Один из основных — растущая поддержка избирателями популистских партий и лидеров. За два года, прошедших после вступления восьми бывших соцстран в Европейский союз, никаких особых социально-экономических чудес не произошло, хотя не случилось и катастроф, которыми пугали своих сограждан в 2004 году евроскептики.

Поскольку большинство жителей региона были два года назад явными еврооптимистами, то их ожидания — вероятно, завышенные — оправдались далеко не во всем.

Довольно болезненные реформы, которые пришлось провести в этих странах накануне (и во имя) вступления в ЕС, привели к недовольству «проевропейской» политической элитой, к тому же не свободной от коррупции и других грехов. В результате симпатии значительной части избирателей склоняются на сторону популистов — тех, кто, громко обличая власти, обещает быстро и эффективно навести порядок.

Насколько реалистичны такие обещания и насколько заслуживают доверия люди, их дающие, восточноевропейский избиратель зачастую не задумывается.

Особенно если популизм окрашен в националистические или социалистические тона — обе эти идеологии в небогатых восточноевропейских странах по-прежнему в моде. Сложились у популистов и свои региональные базы. Если взглянуть, к примеру, на карту электоральных предпочтений граждан Польши, легко заметить, что она практически совпадает с разделением страны по уровню жизни. Большинство обитателей более зажиточных западных и центральных регионов поддержали на минувших парламентских и президентских выборах либеральную «Гражданскую платформу» и ее кандидата Дональда Туска, в то время как бедный север, восток и юго-восток страны отдали предпочтение близнецам Качиньским. В Словакии Братислава и крупные города служат опорой правоцентристских сил, в то время как в малых городах и сельской местности торжествуют «Смер», националисты и партия Мечьяра. В Чехии наибольший уровень поддержки коммунистов — в социально неблагополучных регионах. И т. д.

В своей ставшей уже политологической классикой работе «Третья волна. Демократизация в конце XX столетия» Сэмюэл Хантингтон перечисляет важнейшие факторы, способствовавшие успеху (или неуспеху) демократизации в разных регионах мира. Особое внимание среди них уделяется двум. Во-первых, это экономическое положение данной страны: рост благосостояния нередко стимулировал становление демократии, и, наоборот, демократические режимы, не имевшие существенной социально-экономической базы (как в Латинской Америке и Африке после деколонизации), оказывались хрупкими и уязвимыми. Во-вторых, это внешнее влияние: оккупация Западной Германии и Японии западными державами после Второй мировой войны способствовала демократической трансформации побежденных стран, а «перестройка» в СССР в 80-е годы подтолкнула процесс демократизации в его восточноевропейских сателлитах. Нынешняя Восточная Европа вполне подтверждает выводы Хантингтона. Естественно, что формальное членство в созданных Западом организациях не могло во мгновение ока изменить политическую культуру восточноевропейских стран, сильно отличающихся от «старой» Европы по множеству экономических, культурных, исторических и иных параметров.

Но это членство представляет собой важную гарантию того, что появление «зоны популизма» в Восточной Европе не приведет к сворачиванию демократии в странах региона.

Словакия, Литва или Польша не станут Белоруссией, Узбекистаном или Туркменией — прежде всего, потому что они уже достаточно прочно вписаны в систему европейских ценностей и взаимных политических гарантий. Именно поэтому реакция ЕС и «старой» Европы на восточноевропейский популизм остается гораздо менее резкой, нежели на события в Австрии семь лет назад, когда там в состав правящей коалиции вошли национал-популисты Йорга Хайдера.

Нынешние политические события на востоке Европы рассматриваются Западом как всего лишь «болезни роста»

И для этого есть основания. В то же время происходящее играет на руку той части европейского истеблишмента, которая против дальнейшего расширения ЕС в скором будущем, считая, что прием в организацию все новых и новых бедных стран может дестабилизировать Евросоюз.

Чем больше дров наломает правительство Качиньских в Польше или Фицо в Словакии, тем меньше надежд на европейскую благосклонность у прозападных сил на Украине, в Молдавии или Белоруссии

Не говоря уже о Турции или России. Не исключено, впрочем, что это не так уж плохо: в политике всегда лучше полагаться в первую очередь на собственные силы.